По галереям, вырубленным в податливом известняке сотни лет назад рабами Рима, восстановленным при первых Меровингах, затем Каролингах, и почти заброшенным при теперешних Валуа, брёл, спотыкаясь и иногда шаря по воздуху руками, точно слепец, тот, из-за кого сейчас страдала Ирис, затянутая в круговорот бесконечного допроса и пощёчин.
Похоже, её мучителю тоже приходилось несладко.
Временами он стонал и хватался за грудь. Пальцы у него давно уже побурели от засохшей чёрной жидкости, мало схожей с человеческой кровью. Но раны, хоть и перестали кровоточить, причиняли страдания: время от времени человек пытался их поскрести, разодрать грудь, словно спасаясь от жжения или зуда. «Проклятый кот…» — бормотал он тогда в ярости. — «Чёртов кот… Он же был обычным, обычным… Когда он стал другим?»
Но куда хуже мук телесных от разъедающей отравы являлось побочное действие от удара когтей молодого, полного сил фамильяра, которое лорд Сесил, барон Берли, ощутил лишь недавно, пытаясь приостановить иллюзию, заготовленную и наложенную на ошейник-блокиратор задолго до того, как, собственно, состоялось похищение столь нужной ему феи. Иллюзия заточения и последующего допроса была блестящей, самонастраивающейся, а главное — двусторонней, и позволяла тому, кто её навёл, при активации принять участие в наваждении, завладевшем феей. Сесил впервые применил магию подобного рода, и мог только предугадать эффект; сейчас бы ему заслуженно гордиться своим небывалым достижением, но…
В том-то и дело, что «но».
Там, в карете, когда страшное рыжее чудовище, вцепившись лезвиями-когтями, выволокло его наружу и шваркнуло на мостовую, да ещё едва не пригвоздило к земле — он впервые не то, чтобы испугался, но растерялся. С подобной силой и магией ему не приходилось сталкиваться… а чем может обернуться недооценка противника, он хорошо знал. Но к тому времени главное было сделано — блокиратор на фею надет, и больше ни одного нейтрализующего амулета нацепить на неё не представлялось возможности, даже если кто и попытался бы ей помочь: Сесил принял к тому все меры. Теперь можно было и бежать… о, нет, разумно скрыться, поддерживая связь с долгожданной добычей на расстоянии. Он не случайно перед началом акции остановил карету на стыке этих двух улиц: в нескольких шагах отсюда подвальное оконце одного из домов перегораживалось деревянной решёткой лишь для виду, а на самом деле — при необходимости можно было продавить её собственным весом, рухнуть вниз, прямо на плиту, приводящую в действие тайный рычаг, который открывал люк в подземелье, а затем захлопывал его, так, что никто никогда и не догадался бы, что мгновение назад здесь кто-то ловко удрал.
О, барона не зря многие недруги называли «злым гением всех времён и народов». Он не только умел рассчитывать интриги и нападения на семьдесят шагов вперёд, но и заботливо готовил пути отступлений — временных, разумеется. Ибо никогда не считал оное позором, но лишь хитростью и мерой, необходимой для выживания.
Вот и сейчас — у него, как у лисы, было заготовлено несколько отнорков-выходов, и он успешно воспользовался ближайшим.
И как только услышал стук захлопывающегося над головой люка, почувствовал благодатную прохладу и сырость знакомых узких коридоров — послал сигнал спящей на блокираторе иллюзии: «Пора…» Настроил тело на поиск ближайшего безопасного выхода, а сам унёсся грёзами в созданный карман пространства, скопированный с одного из закутков Тауэра, предназначенный для дворян поплоше и не особо знатных. Всё, чего он сейчас жаждал — это насладиться, наконец, страхом той, что заставила его верных слуг побегать. Из-за неё он потерял нескольких крылатых, а главное — последнего оборотня-наблюдателя! Сотворить же нового пока не представлялось возможности: Святая Инквизиция патрулировала не только улицы, но и кладбища Лютеции, а бесхозные случайные трупы, по большей части, находились уже в состоянии полной непригодности для поднятия…
Он хотел раздавить её, удушить страхом. Не насмерть, но до тех пор, пока она не откроет ему желаемого. Потом… можно было и заслуженно поразвлечься. Ибо, благодаря своему мастерству, пленница испытывала бы в навязанной иллюзии полную гамму страданий, ей предназначенных; на бренном же теле, сейчас наверняка заботливо спасаемом, следов истязаний не оставалось бы. И никто ничего не докажет, хоть что она там заявляй после того, как очнётся. В лучшем случае россказни об испытанных ужасах спишут на повреждение рассудка…
Но что-то пошло не так, как он рассчитывал.
Несмотря на полное подчинение тела его командам, взгляд пленённой феи, которым она его прожигала, был полон гнева и отвращения — но если в нём и плескался страх, то какая-та толика, не больше. На вопросы она отвечала замедленно, словно издеваясь, а потом будто нарочно взяла и выдала, что, оказывается, привезла с собой не все записи учёного мужа. Хуже того — часть их оказалась рассеянной по свету. А уж в библиотеку Хромца попасть было труднее, чем в его же сокровищницу…
Ещё хуже — что девчонка-фея его узнала.
