Сейчас, думаю, отпустят – а там осень. Листья… Во дворе сидит на скамейке Венька из десятого, который принимал меня в пионеры. У него такие синие глаза. А я с хвостиками. Конечно, он гуляет с обалденной девушкой, мне до нее далеко – и все-таки хвостики мне идут! А про совет отряда я тут же забуду.
Но я не могу забыть эти поднятые руки. Ведь повод не важен, так бывает всегда, и далеко не только при советском строе: если б Алла предложила меня исключить – все тоже проголосовали бы единогласно, а потом подходили и шептали: «ты ж понимаешь, я один ничего не решаю…»
Этот страх – вечен.
Но тогда я думала о Вене. Веню я любила и не забывала всю долгую жизнь. Пыталась искать в соцсетях – но безуспешно.
Где он теперь, а?..
В комсомол таких отпетых уже не принимали, и слава богу. В старших классах я перешла в другую школу, и в эту же школу пришел Миша Лурье, сын Самуила Ароновича (тоже на последние два года).
Миша был воспитанный парень, приветливый, невозмутимый.
Рома, тусовщик и балагур, пришедший в класс вместе с Мишей, быстро закорешился с местным хулиганом, у которого была одна тетрадь двенадцать листов по всем предметам и ни единого учебника. Эти два весельчака приходили в школу чисто пообщаться друг с другом и поржать.
Миша сидел один за последней партой.
Когда он снимал очки, было заметно, какой он красивый парень. Красивый, но вялый, говорили девушки.
В прогулах, тусовках и хулиганстве Мишка не участвовал. Таких обычно не любят – говорят, «строит из себя».
Но к Мише все хорошо относились, и ребята, и учителя. Он притягивал всех покоем и улыбкой.
Ему не надо было суетиться, чтобы понравиться – он просто нравился.
Учительница по литературе считала меня и Мишу соображающими в книгах людьми. Опросив всех на тему какого-нибудь Онегина и дождавшись тишины, она говорила:
– Оля, а ты что думаешь?
Я не всегда читала произведения, по поводу которых задавался вопрос, но, к сожалению, надо было что-то думать, раз спрашивают. Поэтому я что-то отвечала, и все были довольны.
Дослушав меня, учительница говорила:
– Миша, теперь ты.
Бархатным голосом Миша ставил финальную точку в дискуссии на заданную тему.
Эти сцены всегда предшествовали домашним сочинениям.
А потом мы начинали что-то новое.
И вдруг почему-то, когда мы проходили то ли Гончарова, то ли Пушкина, урок по теме отменился, и к нам пришел Мишин папа Самуил Аронович рассказать о Мандельштаме.
Класс был шебутной, хулиганов много. Угомонить нас было трудно.
Но когда стал говорить Самуил Аронович, народ затих и перестал плеваться из трубочек.
Он стоял перед нами, очень грустный и славный: вот я, такой же, как вы, незаметный лысый человек в свитере, не умеющий орать и махать указкой.
Прозвенел звонок, никто не ушел на перемену, мы слушали.
Через полтора часа Самуил Аронович спросил, интересно ли было, какие вопросы. И кто вообще-то читал Мандельштама, если не секрет, конечно. Мол, может, я рассказываю, а вы и не знали раньше эту фамилию.
Миша поднял руку. Потому что он один только Мандельштама и читал.
– Ну теперь, ребята, думаю, вы прочитаете, – улыбнулся Самуил Аронович.
Я прочитала всего Мандельштама из маминой библиотеки в ближайшую неделю, он стал моим любимым поэтом.
Как-то ночью я шла по коридору, шаркая тапками, и разбудила этим шарканьем маму. Она подозвала меня к своей кровати:
– Помнится, ты любишь Мандельштама с легкой руки Сани Лурье.
– Да.
– «И с тяжким грохотом подходит к изголовью…» – сказала мама.
Прошло несколько лет.
Миша уехал в Швейцарию.
Он прислал мне пару писем по обычной почте; листочки были голубые, в клетку, нездешние совсем.
Я сидела с письмами в кафе, пила чай и читала, читала: я скучала по Мишиному обаянию и, наверно, была немного влюблена в него.
Прошло еще несколько лет.
Встретив в редакции Мишиного папу, я с ним разговорилась; то-се, пятое-десятое, как мама (спросил он), как Миша (спросила я).
Самуил Аронович был, как всегда, печальный и бесшумный.
Мы вышли на улицу. Рядом находился дешевый бар «Катерина», куда ходили местные алкаши.
Мы зашли туда и стали пить водку.
Выпив, я сказала:
– Миша сильно похож на вас.
Выпив еще немного, добавила:
– И все ваши дети на вас похожи. Ведь у вас много детей.
Это была правда.
Он сказал:
– Я хотел бы тебе позвонить. Но не стану этого делать. Это неприлично: я старше тебя лет на тридцать, ты училась с моим сыном. Вот телефон. Если ты захочешь позвонить мне сама, это другое дело. Я буду очень рад.
Мы сидели до темноты, потом пошли к метро.
– Веллер – скотина, – сказала я. – Он вам завидовал.
– Его жалко, – засмеялся Самуил Аронович. – А что ты, кстати, имеешь в виду?
– «Ножик Сережи Довлатова», – сказала я.
– Что-то я подзабыл эту чушь, – сказал он.
А я помнила этот фрагмент: