– Ну да, – сказал он, когда Любава замолчала, – так и бывает. Ради науки приходится жертвовать многим. Люди, увлеченные работой часто имеют проблемы в семье. Не понимают их, не разделяют творческих порывов… Говорят, надо жить, как они живут, зачем что-то выдумывать, менять, дерзать! Но как можно просто жить, когда знаешь, что в твоих руках такие возможности! А вдруг именно ты, представь, Чкалова, ты изменишь мир и жизни многих людей! А ведь я нашел добровольца!
– Да?! – воскликнула Любава от неожиданности.
– Ну… вернее сказать, ты нашла, подружка твоя звонила, я с девушкой переговорил и именно поэтому я и потревожил тебя сегодня.
Они зашли в полутемный холл корпуса. Кое-где горел еще свет, группками расходились в разные стороны последние студенты и задержавшиеся преподаватели. Через минуту Роман Юрьевич загремел ключами и они осторожно вошли в темную лабораторию. Он нашарил рукой выключатель на стене и в помещении одна за другой, помаргивая, зажглись яркие лампы дневного света. Любава подумала, что ей почему-то как-то не по себе. Мама дома наверное сходит с ума. Но глядя на веселого, улыбающегося преподавателя, который уже торопливо снимал верхнюю одежду и мыл руки, она поняла, что беспокоиться не о чем. Давно она его таким не видела.
Через несколько минут посерьезневший и облаченный в белый защитный костюм, перчатки и шапочку Роман Юрьевич сел за стол.
– Вы должны понимать, что о сегодняшнем эксперименте ни в коем случае не должна знать ни одна живая душа. Потому что мы с вами нарушаем все мыслимые и немыслимые протоколы. По закону после успешных испытаний на животных я должен сделать запрос на апробацию действующего вещества на здоровых добровольцах. Это мы конечно сделаем, но в данном случае времени у нас нет. И сейчас мы вынуждены играть в рулетку соотношения пользы и риска.
– Конечно, я все понимаю, Роман Юрич! – пробубнила из-под маски Любава, лихорадочно вспоминая, кому успела разболтать.
Все шло по плану: надеть насадку на дозатор, набрать жидкость, вылить жидкость, снять насадку. Любава чуть дыша следила за точными медитативными движениями рук Романа Юрича. Через тридцать минут состав был готов. Профессор легко поднялся со своего места, передал Любаве емкости с жидкостью, стянул плотные латексные перчатки, бросил их на стол, нащупал в кармане пустую сигаретную пачку, смял ее, бросил в мусорную корзину и вышел за дверь.
Любава посмотрела на его неширокую спину, «Какой-то он сегодня подозрительно веселый. Чем же Даша его подкупила, как уговорила? Неужели он … она… про него и раньше говорили, что он своих студенток трогал… Надо будет спросить у Даши при случае», достала из стеклянного шкафчика стеклянные флаконы, «Нет, нет, я не смогу, у меня язык не повернется, если только она сама расскажет», надела на дозатор чистую насадку, «А фиг она мне что расскажет, она будет хранить свою тайну молча, чтобы об этом не узнала ни я, ни Сашка, ведь она все еще на что-то надеется! Как же это глупо и нелепо, ведь это я знаю его три года, я три года вижу его каждый день, я знаю, какое у него лицо, когда сердится, знаю, как заставить его улыбнуться, знаю, как он пыхтит и дышит во время секса, знаю каждый санетиметр его кожи!», набрала в дозатор темную, вонючую жидкость и сглотнула подступившую к горлу дурноту, «Это я, я, я буду его женой и Даша не посмеет, будь она мне хоть трижды подруга, помешать нам!», плотно укупорила флаконы пробками и убрала в холодильник.
У нее засосало под ложечкой от странного предчувствия, но она загнала ощущение поглубже внутрь, хотя оно и оттуда продолжало свербить. Тошнота не отступала, во рту противно скапливалась слюна и ее приходилось постоянно сглатывать. Когда вернулся Роман Юрьевич, Любава поспешила отпроситься домой, сославшись на плохое самочувствие. Но сразу уйти не получилось, какое-то обязательное время пришлось потратить на разговоры и прощание. Выйдя за дверь, Любава почти побежала домой, предчувствуя снова крики и упреки от матери.
Глава 9
«Как же так получилось?», – думала Даша, медленно поднимаясь по ступенькам подъезда, – «Почему в моей жизни нет ни одного человека, с которым я на самом деле хотела бы поделиться, которому я могла бы рассказать то, что меня на самом деле волнует? Мама не поймет, она всегда говорила, что я должна думать об учебе, а любовь и чувства – это все глупости, и Любава, моя Любава, разве могу я сказать ей о своих чувствах, и все остальные, кто мне дорог, кого я люблю, с кем могла бы сейчас поговорить откровенно, да хотя бы просто переглянуться – они бы решили, что у меня поехала крыша, что все эти видения – это просто галлюцинации от переживаний. Я запрещаю себе думать о них – хотя бы на время, хотя бы до тех пор, пока не поправится мама, пока я не избавлюсь от видений, пока не будет можно будет вздохнуть свободно».
