Даша на секунду отвела глаза от экрана. Снаружи по-прежнему была ночь, в черном окошке – квадратный кусок расшитого звездами неба, тихо и холодно. Очень холодно. Нужно встать со стула и натянуть колючий свитер с высоким горлом, но ноги не слушались. Небо вдруг сдвинулось с места, звезды сместились, оставляя хвостатые следы, черный квадрат окна надвинулся, увеличился в размерах, маленькая уютная комната вдруг исчезла и вокруг не осталось ничего. Даша закрыла глаза, но движение продолжалось, и темнота, и холод, не оставляющий надежды.
Огромным усилием она заставила себя вновь открыть глаза и посмотреть в россыпь букв на слепящем экране. «Стекает желчь, стекает тьма. Туда, откуда не вернется. То место – ему тюрьма. Никому на пути пусть беда не попадется». То там, то тут встречались статьи, где было написано, что снять проклятье можно тем же способом, каким его и наложили. Или что оно потеряет свою силу, когда жертва закончит свой земной путь. Еще один способ гласил, что нужно сжечь дотла останки вместе с костями, принадлежащими человеку, чья извращенная адом душа превратилась в демона.
Она читала, читала, до рези в глазах, до первого солнечного луча, тугого и ровного, разогнавшего ночной морок. Но тогда почему же ей так неспокойно? Как будто она упустила что-то, не заметила что-то важное. Но чем дальше она мысленно углублялась в прошлое, тем больше воспоминания, истории, знаки складывались в узор.
Даша вдруг осознала, как же ей надоело просыпаться в холодной пустой постели, ничего не знать, ждать, когда ей снова померещится страшная спутница, чувствовать себя лишним, бесполезным балластом. И не ощущать ничего, кроме невыносимого одиночества.
– Что ж, ставки сделаны, – прошептала она, закрывая ладошками лицо. – Посмотрим, что скажет бабушка.
***
Жарко.
Зимняя ночь приняла в свои объятия и скрыла от глаз все то, что хочется скрыть. Недосказанные слова, невыплаканные слезы.
Электричка, покачивая, уносила её прочь от кареглазого счастья. Под перестук колес проносились мимо темные силуэты деревьев, огни и фонари бросали неровные отблески сквозь окно.
Душно.
Футболка в мокрых пятнах. Ни надежды, ни радости, ни света. Слёз – и тех уже нет… И только одно слово: "Почему? Почему?" Да потому что так надо. Теперь она знала, что так было решено еще до ее рождения.
Горько.
Даша села, обняла руками колени, уткнулась лбом. “Тук-тук”, – стучат колеса на стыках. “Тук-тук”, – стучит сердце в такт. Болит. Пощады просит.
Тоскливо.
Еще недавно все было так просто и понятно. А теперь…
Она взяла телефон, пролистала свои недавние фотки. "Тогда еще ничего не было. Была мама. Были мечты, каникулы, речка… Было волшебное лето. Жара, оставляющая только самую суть, философские дебаты, маевки, костры и песни под гитару. Были друзьями Сашок и Любава. Был долговязый Эдик, что ухлестывал за ней с первого курса, были лекции, смех, прогулки… Как же хорошо было… Почему вся жизнь рухнула в один миг? Почему?" И вот эти воспоминания, острые, резали и кололи как заточенные финские ножи.
Придорожные фонари тянулись один за одним. Медленно, как в немом кино, возникали они из тумана, проплывали светящейся полосой мимо, и так же медленно таяли позади. Дорожное полотно с тонкими тускло поблескивающими ниточками рельсов разматывалось под колесами и растворялось в темноте январской ночи.
Когда поезд подкатил к станции, Даша уже стояла в прокуренном тамбуре. Успеть бы – стоянка две минуты. Морозные елки на маленьком дверном окошке вспыхивали желтым. Все стекло затянуло узорами, так что сквозь него ничего не было видно. Поезд дернулся пару раз и затих. Проводница открыла дверь и спустила лесенку, выпуская Дашу в неуютную стылую темноту.
Здесь даже не вокзал – пустынная платформа. Но дорогу Даша прекрасно помнила – каждое лето она проводила здесь. Переход через замерзший ручей, а там за узкой полоской леса нахохлилась приземистыми домиками деревня. Прямо по центральной улице через пустые углы дворов и замершие до весны сады – бабушкин давно некрашеный дом.
Круглолицая луна танцевала в облаках, пока Даша шагала по узкой натоптанной тропке. От быстрой ходьбы дыхание сбивалось, неровными толчками выпуская облачка пара, а хрустящий снег забивался в ботинки.
У покосившейся двери – старушка, в выцветшем трикотажном халате, с накинутой на плечи толстой мохнатой шалью, и трогательных валенках, вся сморщенная – и особенно рот: одни складки, сборки. Губы уже ушли внутрь, рот как-то зарос – и было совсем невероятно, чтобы она заговорила. И все же – заговорила.
– Я ждала тебя.
Даша порывисто обняла бабушку, вдохнула терпкий запах детства и счастья. Пахло печным дымом, хлебом, квашеной капустой и снегом. Бабушка похлопала Дашу рукой по спине, протянула ей старый лысый веник, чтобы стряхнуть налипший снег с ботинок, потом развернулась и зашла в дом.
