– В саваннах деревьев и пещер нет. Львам этого не надо: вся саванна – их дупло. Они хозяева. Кстати, не такие уж они ленивые – постоянно обходят огромные ареалы, охраняя их от пришельцев. Лев не охотник – он воин, страж, защитник! А в другое время – да, поймает мясо, съест – и спать, как воры-законники в тюрьме! – возражал Кока. – Что делает альфа-лев? Защищает прайд, жрёт, что самки принесут, и насилует потом по очереди свой гарем. Его предназначение – охранять прайд и жрать буйволятину, и всё! Да, ещё искать потом воду, чтоб переварить тридцать кило белка, сожранного зараз.
– Вертопрах и вертихвостки! – качала бабушка головой, печалясь, что старый лев изгоняется из прайда, уходит восвояси, но, не в силах охотиться, без зубов, со слабым зрением и дряблыми мускулами, вынужден пробавляться падалью и чаще всего бывает разорван гиенами и шакалами. – Такова участь всякого тирана!
Когда она слышала совсем уж странные вещи, типа того, что антилопы дикдики метят территорию слезами, все кенгуру – левши, а рогатая ящерица может стрелять во врага кровью из глаз, – то разводила руками, пожимала плечами:
– Ну, не знаю, не знаю… Надо верить, да верится с трудом… Как это – слезами метят? Как кровью из глаз стрелять?.. Почему все левши?.. Неисповедимо всё!
Просмотр обычно заканчивался каплями Зеленина, корвалолом, валидолом и выключенным телевизором – бабушка нервничала, переживая за всех тварей божьих, явно выделяя в них тех, кому нужна помощь, кого только ноги спасают от хищной смерти.
Иногда просмотры фильмов о животных вызывали в бабушке приливы учительства, она просила Коку быть предельно осторожным на улице, никуда не ввязываться, после школы идти прямо домой, а не ошиваться возле хинкальной на Вельяминовской (новых названий улиц она не знала, помнила только дореволюционные: “Пойдёшь по Консульской, дальше по Петра Великого, свернёшь на Ртищевскую, дойдёшь до Бебутовской…” Их улица Чонкадзе была для неё Гудовича).
Доказывая необходимость быть крайне осторожным, она почему-то приводила примеры из Античности. Великому трагику Эсхилу на лысую башку орёл сбросил черепаху, приняв лысину за блестящий камень. Мудрец Филит Косский зачах от невозможности решить дилемму: “Если кто-то говорит: «Я лгу», – то ложно или истинно это высказывание?” А философ Хрисипп вообще умер в припадке смеха.
И почему-то часто после таких просмотров она поминала Сталина, которого ненавидела, ругала смердом, босяком, люмпеном, простолюдином на троне, но признавала, что кое-какие понятия у него всё же были – например, когда ему показали программу Первого съезда писателей СССР, он рассердился: “Что это? На девятнадцатый век у вас полстраницы, а на двадцатый – всё остальное? Вы кем себя считаете? Лучше Толстого?” Говорят, что там же, на Первом съезде, Сталин приказал повесить в фойе огромный портрет Шота Руставели, сказав Поскрёбышеву: “Чтоб никто не думал, что я из деревни!” Сталин, похоже, напоминал бабушке какое-то животное, вроде тигра или гиены…
Как-то поздно вечером два санитара привезли девушку поразительной красоты с абсолютно кошачьим лицом: маленький носик, ротик, ушки, две косички, как два ушка. Одета по-дискотечному – в блестящую блузку и джинсы в обтяжку. Ногти обкусаны, лак облетел. Кока слышал, как санитары устраивают её в палате у каракатицы, с которой девушка говорила по-русски.
Когда санитары удалились, она вышла в холл, села в кресло, кусала губы, дёргала головой, что-то шептала. Кока решился спросить:
– Чем-нибудь помочь?
Она на него даже не взглянула.
– Не надо. Я сама себе должна помочь.
– А что вас беспокоит? – продолжал Кока, хотя девушка была явно не расположена к разговору. Но она ответила на его глупый вопрос кратко:
– Кокс. И психоз.
– О! Значит, мы коллеги! Ломка? – оживился Кока.
– Да. И психоз. А у вас что? – Тут только она подняла на него кроткие заплаканные глаза с разводами туши.
– Коктейль. Но ломку сняли… – И он, как старожил, начал рассказывать про семинары и всякие рентгены, однако девушка отмахнулась:
– Я не первый раз тут откачиваюсь!.. Да мне по фигу их семинары! Сегодня с диско пришла, с матерью скандал, она вызвала амбуланс. Продала меня врачам, что на коксе сижу. Теперь вот торчи тут две недели! Нет, я долго не останусь! Ломку сниму – и привет! Ещё эта толстая Наташка в палате! Без умолку матерится, противно! Она психичка, часто тут лежит, – пожаловалась она на соседку-каракатицу в бархатном платье.
– Да, меня тоже ругала. А что за психоз у вас?
Зелёные глаза вспыхнули и погасли.
– Сидишь, что-то делаешь, делаешь – и остановиться не можешь…
– Что, например?
Девушка усмехнулась:
– На Новый год всю ёлку общипала, по одной иголке вырывала… Пока не обчистила всю, не успокоилась. Вот так щиплю и думаю о чём-то, а о чём – сама не знаю, всё пытаюсь вспомнить. – Она вздохнула. – Или платья перебираю, никак не могу уложить: то выну всё из шкафа, то опять засуну. Вот знаю, что не надо этого делать, – а делаю!
