По дороге Кока украдкой помочился в тёмном уголке, а в подвале рухнул на старый диван и скоро, чувствуя, как кошка Кесси с коротким мурком вскочила ему в ноги и улеглась на них, как захватчица, начал сладостно дремать под беседы со двора.
Лудо:
– После падения метеорита на Юкатан погибла вся земная и морская жизнь. На её восстановление с нуля ушло пятнадцать миллионов лет. Жизни пришлось зародиться заново. А что будет после атомной войны? Опять зарождение – с амёб и медуз?
Ёп:
– Конечно. Обнаружены живородящие трёхполые черви-нематомы: самцы, самки и гермафродиты. Они могут пережить ядерный удар. Тараканы переживут.
Лудо:
– Жди потом миллионы лет, когда из тараканов люди вылупятся!
Ёп:
– Ты другое мне скажи: по радио сообщили, что до красного светила Бетельгейзе, чья светимость в сто тысяч раз ярче Солнца, лететь надо восемьсот восемьдесят световых лет. Вот кто, интересно, измерил эти года? Какой линейкой?
Лудо:
– А кто вообще измерил время и пространство Вселенной? Откуда мы, мурашки, можем что-то вообще знать? И с чего взяли, что расширяется? И куда? Значит, есть пространства помимо нашего космоса?
Ёп:
– Да мы вообще – пустота, а наш мир иллюзорен. Если посмотреть в электронный микроскоп на любую вещь, то увидим атомы и пустоту, атомы же состоят из кварков и пустоты, а те уже – чистая энергия. Ещё Демокрит сказал: “Есть только атомы и пустота, всё остальное – мнение”, – и был прав. Вот сколько атомов ушло на Гималаи? Никто не знает!
“Аминь… Никто ничего не знает. Хотя, наверно, кому-то всё известно. Кому? А Тому, Кто из невзрачной капли рождает изящную снежинку, всегда разную! Неисповедимы пути Господни!” – всплыла прорезь в сознании…
Засыпая под умиротворяющие мерные всхрапывания Кесси, он представлял себе разные кошачьи глаза: внимательно-брезгливые, отчуждённые, они смотрят внутрь себя, в душу той первой кошке, что ловила мышей в амбарах Вавилона, шуршала в закромах египетских храмов…. Пронзительный взгляд леопарда… быстрые пугливые зырки гепардов… медовые очи тигра… проницательные материнские глаза пумы… спокойно-расчетливый погляд львиц… вдумчивый затаённый прищур ягуара… татарские гневливые глаза льва… весёлые блики шакалов… тухлые скрытные глазки гиен… весёлые раскосые глазёнки лис… тупой зрак бизонов… реснитчатый томный взор жирафа… высокомерное презрительно-величавое око верблюда… буравящие зенки медведя… улыбчивый быстрый взгляд волка… суровый отеческий мудрый зрак орла… тягучие бессмысленные мигалки буйвола… прощелыжные моргалы падальщика… мрачные вежды филина… упрямые гляделки носорога… слепые блюдца совы… пустые бельма стервятников… пронзительно-безумные взгляды кондора…
Поздней осенью 1993 года, после отсидки в немецком дурдоме, Кока вернулся в Тбилиси из Парижа, где в очередной раз поскандалил с отчимом и даже хотел дать ему по его наглой французской харе, но рассудил, что лучше обойтись без мордобоя. Он рискнул улететь по своему паспорту, и, видно, у Интерпола были в тот день более важные дела, чем ловить такую блоху, как Кока.
Если ранняя осень в Тбилиси райски прекрасна, то поздняя – адски отвратна: ветер, дождь, лужи, кучи гниющей жухлой листвы, грязный снежок, слякоть. Вместо солнца – тугой слепой шар. С утра над городом висит свинцовая пелена. Дырявое небо пускает сопли и слюни. Все бегут скорей по домам, а там – ни света, ни газа, ни воды, ни отопления!.. И когда это кончится – неизвестно, в Абхазии – война, Гамсахурдия с соратниками засел в Западной Грузии, прячась от войск Китовани. Власти бессильны, денег и топлива нет, разруха и бардак.
Кока мыкался из угла в угол в холодной, сырой и тёмной квартире. Из еды – гречка, ещё какая-то крупа, сыр, чёрствый хлеб. Всё лежит на балконе – холодильник давно не работает без света. Да он и не нужен – в него нечего класть.
Бабушка сидит в своей комнате в старом пальто и валенках (подарок московского дяди Родиона), читает при свече воспоминания Зинаиды Гиппиус и находит, что в революционном Петрограде ситуация была примерно такая же, как сейчас в Тбилиси, если не лучше. (Свечами её снабдил тоже дядя Родион, он недавно приезжал, но по горам не ходил, а больше сидел с бабушкой и говорил о старых временах и ушедших людях.)
Время от времени Кока, закутавшись в дутое пальто, вылезал на улицу, бесцельно тащился в гастроном на Кирова, видел там пустоту и угрюмых продавцов, – торговать нечем, даже талоны на сахар и масло отменили, – и они печально стояли группкой без дела, теребя несвежие халаты.
Он возвращался по грязи и слякоти, мимо пней, – ещё прошлой зимой деревья были пущены на дрова, чтобы разжечь во дворах костры и готовить в чугуне суп или кашу для всех соседей. А они ругались:
– При Шах-Аббасе лучше жить было!
