– Ага, в воровскую! Прямо к Деду Хасану в апартаменты! Ваш, кстати, тбилисский, а пол-России в кулаке держит!
– Ну и Сталин наш, тоже весь Союз держал! – подсказал Кока не без гордости, с чем главнач был согласен и даже от себя добавил:
– И Багратион, что французишек пощёлкал при Бородине, ваш был… Это вы, грузины, умеете, вам палец в рот не клади. Сейчас, правда, у вас заварушка, какую-то беглую Гамсахурдию ловят…
– Это он, Звиад Гамсахурдия, президент, – машинально поправил Кока.
Главнач отмахнулся:
– Без разницы! По мне так пусть хоть Гамсахуйдия будет! Раз ловить начали – поймают и убьют! Сейчас ведь выговоры не в личные дела, а прямо в голову разрывной пулей заносятся!.. Вы, надеюсь, в политику не лезете?
– Нет, какая политика! Пятый день зубы не могу почистить! – в сердцах отозвался Кока. – Параши эти проклятые… Вымыться по-человечески невозможно в вашей бане…
Главнач не спорил:
– В бане планируем ремонт. Денег нет, бюджет худой, бардак всюду!.. Доедайте! – разрешил он, видя, что Кока пялится на оставшиеся бутерброды.
– Можно с собой взять?
– Берите! Вон салфетка. Эк вас угораздило влипнуть! – с неподдельной жалостью качнул гривастой головой, однако на вопрос, тут ли его подельник, Нукри Гогоберидзе, отрезал: – Служебная тайна! Идите! Ведите себя прилично!
Нажав звонок, назвал вошедшему Оку какую-то цифру.
– Слушаюсь! – отозвался вертухай.
И повёл Коку обратным ходом в подвал.
В камере Кока угостил дядю Абдула хлебом с лососиной, чему тот был весьма рад; активно заклацал вставными челюстями – зубы, видно, тоже принадлежали к списку слабых мест нарткалинского счетовода.
Разговор с главначем вселил какие-то надежды – обещал в тихую камеру определить… А вдруг издевается?.. И в самую страшную пошлёт?.. Как-то всё было очень уж обыденно-просто…
Он задремал. Во сне увидел: стоит возле ресторана с кем-то очень знакомым, но никак не может вспомнить, кто это, отчего ему неловко и он несёт всякую чушь, пока его не останавливает окрик: “Эй, бичо[177]!”
Что такое? Кто его тормошит?
Кока узнал бородатого мужика с крючковатым носом, сильной челюстью и бугристыми, выпуклыми надбровьями – тот сидел целый день в одиночестве возле окна, курившие сокамерники обходили его.
– Садаури хар?
– Тбилисели.
– Ра убнели?
– Сололакели[178].
– Достойный убан. Хромого Отара знаешь?
– Около сорок третьей школы что живёт? Много порножурналов имеет?
– Да. Темо Безрука?
– Мой сосед через два дома. Мы с ним летом в нарды часто играли, пока ему руку трамваем не отрезало…
– Хозо Вахо?
– У которого бульдог? Выше меня живёт, около гастронома, на Давиташвили.
Мужик продолжал:
– Тебя как зовут? Есть кличка?
– Кока. Мазало.
– По какой идёшь? За что сидишь? Первоход?
– А с какой целью интересуешься? – спросил Кока, как советовали.
Ему не понравилась настырность мужика, но тот примирительно ответил:
– Не кипятись, брат! Вижу – земляк! Я верийский, выше винзавода жил. Я за тобой следил. Ты правильно сделал, что не сдал вертухаям быка, который стукача отоварил. И правильно сделал, что старику хлеб принёс. Значит, сердце есть. – Узнав Кокино дело, покачал головой. – Тебе сразу надо было говорить: “Ничего не знаю, что в сумке!” Всем известно: кого с кайфом взяли, тот и отвечает, а других не впутывает, ему всё равно сидеть – зачем ещё друзей тянуть? Да и отбрехиваться одному легче, сверять никто ничего не будет…
– Мы с Нукри друзья с детства… соседи… вместе выросли… Не смог предать… – вздохнул Кока (умолчав о том, что при аресте мало что соображал и кроме стакана воды ни о чём думать не мог).
Мужик внимательно всматривался в него.
– Я это понял. Поэтому с тобой и заговорил! – И покачал головой. – Кого сажают, твари!.. Человека за дурь гноят! Да все наши цари чилимы[179] курили день и ночь! Вино и чачу сами пьёте, чем конопля хуже винограда?
Наверху проснулись от их разговора, стали ворочаться, ворчать:
– Тише там, басурмане! Спят люди!
Мужик тихо сказал:
– Ладно. Не будем поднимать хипеж. Завтра побазарим. Разбежались. Если что – найдёшь меня на тюрьме, вертухаям я хорошо известен. Меня Замбахо зовут, Замбахо Зерагия. – И неслышно ушёл на своё место под окном…
…Ночью Кока проснулся. Темно. Лампа погашена. Луна освещает нары с тёмными телами. Настырно капает вода из крана. Кто-то похрапывает, сопит, бормочет, вздыхает во сне. Дымные смурные драные дёрганые мысли бессмысленно крутятся в голове, как спирали, и вылетают в чёрный космос, где их уже не догнать, не поймать, не настичь, не ухватить…
Утро началось с шума и переполоха – в камеру нагнали новых зэков с этапа, взамен кого-то увели. Кто-то из новичков требовал доктора – ранили в ногу при задержании, гноится. Кто-то ругался из-за места на нарах. Дяди Абдула не было. Ночного гостя – тоже. Да был ли он вообще?
