Кока лежал неподвижно, мрачно думая о том, что самое главное для человека – быть одному, а в тюрьме, видно, этого никогда не будет… Надо всё время с кем-то говорить, ссориться, играть в карты, слушать всякую ерунду, самому пороть чушь и ересь. “Как не ценили самые простые вещи! Свобода, тишина, одиночество!” – скорбно размышлял он, слушая, как Руслан сгоняет с верхних нар пронырливого новичка:
– Эй, шахтёр чумазый, отхватишь! Сгинь с моего лежбища! – А тот, хотя и отнекиваясь: “Здесь места не нумерованы! Броня у тебя, что ли?”, послушно спрыгнул.
Вдруг Кока услышал зов:
– Гамрекели, с вещами! – Сало стоял у открытой двери. – Быстрее, хватит харю плющить! Ишь, бороду отрастил, зверь! – А на вопрос, куда идём, ухмыльнулся: – Куда следует! Вещей нет? Вперёд!
Они двинулись по коридорам подвала. Дохнуло склепной сыростью. Оказались возле тяжёлой двери с засовами. Белой краской от руки выведено:
“СКЛАД. ЗАВ. Ю.К. БАРСУКОВ”
Огромное помещение. По стенам – полки с ватниками, свёрнутыми матрасами, подушками, какой-то одеждой б/у, плошками, мисками, кружками, ещё чем-то чёрным, мятым, громоздким. За столиком – пожилой старлей пьёт чай из белой кружки с розочкой. В вазочке – галеты и песочное печенье.
– Давай, Барсук, отоваривай первоходку! – велел Сало, а сам взял галету, начал хрустеть.
– Сам барсук, – незлобиво огрызнулся пожилой, но отставил кружку и с кряхтением ушёл куда-то за вешалки с висевшими в ряд тёмными формами для надзирателей.
Сало быстро распихал по карманам галеты из вазочки. Заметив взгляд Коки, дал ему пару штук, пояснив:
– У Барсука ещё затарено, будь здоров! Не обеднеет, он запасливый! Вся тумба полна!
Мирный, домашний говорок Сала как-то успокаивал.
– Куда меня сейчас?
– На спецы, – равнодушно дожевал Сало галету и потянулся к печенью.
Кока поперхнулся. Зашлось сердце: “Спецы! Спецкамеры!..”
– Там… Там сильно мучают?..
– Кого? – вылупился вертухай.
– Ну, людей…
Сало засмеялся:
– Они нас мучают: это им подай, то принеси, а сами как в санаториях, весь день на боку, чисто медведи в спячке…
Появился Барсук со свёрнутым матрасом под одной рукой. В другой – серое от старости, но чистое, кисло пахнущее бельё.
– Это матрасовка, одеяло-хуяло, подушка, мордотенце. Твоё теперь имущество! Отвечаешь! – Скинув на стул бельё, он подковылял к полке с посудой, выбрал миску, кружку и ложку, вернулся к столику. – Матрас сверни, а посуду засунь в него, легче нести.
– Ясно, – сказал Кока, пытаясь запихнуть всё в свернутый матрас, что с первого раза не удалось: посуда с глухим стуком рассыпалась по полу, а матрас развернулся, едва не сметя Барсукову кружку со столика.
– Тише, мерин! – засмеялся Сало, загружая в рот печенье.
Поднимая с пола миску и кружку, Кока заметил пару прусаков.
– Тут много тараканов? – глупо спросил он.
Сало и Барсук грохнули со смеха:
– А как же! Ещё со времён Екатерины гнездятся!
Кока вспомнил:
– Зубную щётку и пасту можно получить? Уже пять дней зубы не чистил!
– Целоваться с кем задумал? – хрустя печеньем, ухмыльнулся Сало, а Барсук, принимаясь за чай и укоризненно качая головой на пустую вазочку, посоветовал:
– Выпиши в ларьке! У них есть!
Покинули склад, пошли по лестнице наверх. Кока с трудом удерживал под одной рукой свёрнутый матрас с брякающей там посудой, под другой – подушку и одеяло. Волокся обречённо и бездумно.
Миновали первый этаж, второй. Свернули на третий. Тихо. Плакат:
“семья ждёт твоего возвращения к честной жизни”
Из камер – ни звука, только где-то приглушённо посвистывает и похрипывает транзистор. Остановились возле двери с цифрой 34.
– Твоя хата!
– Сколько их там? Люди нормальные? – успел спросить Кока.
– Трое. – Сало скрежетнул ключом в замке. – Принимайте постояльца! – И дручком подтолкнул Коку: – Вперёд!
Кока шагнул решительно, но, от волнения перепутав приветствие, брякнул:
– Мир вам!
– Опа! Святой отец объявился! Мир тебе, отче, коли не шутишь! – глумливо-приветливо отозвался мужик лет пятидесяти и отдал честь левой рукой, на которой не хватало мизинца и безымянного. Одет в майку, штопаную ковбойку, потёртые брюки.
Кроме него в камере ещё двое. Один, в летах, в татуировках, со спокойным правильным лицом, в чёрной дорогой пижаме “адидас” и новых тапочках, сидел за столиком с вязаньем в руках, внимательно вгляделся из-под очков:
– Садись, мил человек!
Третий, молодой парень в джинсах и растянутом до колен свитере, лежал у стены, только повёл глазами.
Кока сел, матрас положил рядом. Стал незаметно оглядываться.
Камера небольшая, три на три метра. Половина занята сплошным деревянным настилом. На нём – три матраса, подушки, одеяла. В одном углу – столик и табурет, на нём сидит татуированный. За ним – полочки с разной снедью. В другом углу, в метре от нар, – параша за утлой низкой загородкой. Раковина с тусклым зеркальцем. Из стены свисает провод с болтающейся розеткой.
– Матрас на нары кинь, негоже на полу держать, – сказал татуированный.
