Коку особо никто не расспрашивал, поэтому понять, кто наседка, сложно. Самый зажиточный – Расписной. У Саввы пусто. У Беспала в ячейке – только пачка махорки. Черняшка говорил, что обычно жирует наседка. Исходя из этого наседкой должен быть Расписной, но все свои чаи и чесноки он мог просто покупать – сказал же, что вертухаям уже полгода не платят зарплаты и они рады любой копейке? И вообще, какая разница, кто именно наседка? В любом случае надо держать язык за зубами – разве в камере размером с грузовой лифт можно что-нибудь утаить?
Часа через два после обеда вывели на прогулку.
Они пошли втроём (Савва отказался). Сало послушно, по слову Расписного, отворил дверь пошире – хату проветрить – и повёл их вниз, стуком ключей по решёткам предупреждая, что ведёт камеру. Спустились на первый этаж. Там дежурил Око с серым бельмом вместо глаза. Он неприязненно кивнул Салу, приоткрыл дверь, приказал:
– Проходь по одному
Дворик – метров пятнадцать. Стены из грубого камня. Сверху – решётки. По ним медленно прохаживается надзор – видны только подошвы сапог и дуло автомата, опущенное вниз смертельной дыркой.
Далеко за стенами с колючей проволокой, на пригорке – дивное белое здание, светится, словно волшебный за́мок.
Кока зачарованно смотрел на белоснежный дворец. Вот бы сейчас там очутиться! На прогулке мысли о свободе причиняли боль почти физическую. Никогда не побывать ему в этом замке!.. “Подожди, ещё только первый день! Что-то ночью будет… – зловеще говорил внутренний голос. – Устроят прописку – что тогда?” “Если что – Замбахо напишу!” – вспомнил ночной разговор в карантине. Да, пожалуюсь на беспредел. Говорил же Черняшка, что в тюрьме надо держать ответ за всё, а Замбахо – вор или что-то в этом роде, его дело – жалобы разбирать.
Кока стал вспоминать, кого из воров он знает. Ну, Нугзар… И всплыла в памяти скандальная история с мегрельским вором Фридоном (настоящим ли вором, осталось неизвестным). Она ещё хорошо закончилась: никто в ментовку, в больницу, в морг не попал, а могли бы!..
Расписной, прохаживаясь вдоль стен, невзначай спросил:
– О чём думаешь, коллега?
– Что с Саввой? Почему он так лежит, не ест? В базок не выходит?
– Депресняк. Статья большая, до расстрела… Не имею права говорить, пусть сам скажет, но статья нехорошая…
– Сучья? Насилие? Бабская статья? – понял Кока.
– Вроде того. Мохнатый сейф.
Они бесцельно попинали теннисный мяч, кинутый им Оком.
– Разминайся, футболеры!
Беспал к ним не присоединялся – он быстрым шагом обходил дворик вдоль стен, что-то бормоча и крестясь.
– На бога надейся, но и сам не гадь, как еврейцы говорят! – глядя ему в спину, процедил Расписной.
Поднялся ветер. Расписной крикнул:
– Око, родной, веди в хату – холодрыга! – А на вопрос Коки, можно ли в тюрьме достать что-нибудь тёплое на зиму, флегматично отозвался: – Всё можно, было б бабло. – И значительно подтвердил: – Всё! Вертухаи голодные, на каждый рубль бросаются, как шалавы на фирму́, а за баксы туфли тебе будут чистить и шнурки гладить!
– Как с Тбилиси связаться? Следак не дал позвонить…
– И это можно устроить.
Кока не удержался, поблагодарил. Кстати, спросил, как можно узнать, сидит ли в тюрьме его подельник, Нукри Гогоберидзе, сам думая: “Может, у Нукри есть деньги? Он тоже тут, наверно?” Расписной ответил, что узнать можно, а Беспал, не прекращая своего спешного хода вдоль стен, добавил:
– Завтра с утреца неотказливый вертухай заступает, Алёшка Крысятка. Его попросить надо, он просечёт, где твой подельник залипает.
Перед уходом из базка Кока не мог оторвать взгляда от волшебного замка на пригорке – в закатном свете он отливал красноватым, стёкла взблескивали, а внутри шла беспечная, свободная, счастливая жизнь – дамы приглашают кавалеров на белый танец…
По пути Расписной спросил у Беспала: открыла ли та козлиная лунёвая хата доступ к дороге? И, видя, что Кока не понимает, не спеша объяснил, что все камеры связаны между собой “доро́гой”, по ней через верёвки ходят подгонные “кони”, но есть хаты, которые молчат, на связь не выходят и мешают “коням” ходить по “дорогам”. Эти немые хаты называют лунёвыми.
– А почему эти хаты молчат?
Расписной уклонился от подробностей:
– По-разному. Или это красные хаты. Или петушатни. Или пресс-хаты… Да если б только молчали!.. Они ж мешают общей “дороге”, не передают дальше то, что надо передавать и протягивать.
В камере улеглись отдыхать. Расписной невинно спросил в пустоту, не хотят ли они погрызть семечек, Беспал начал проклинать проклятые плоды и растения:
– Чтоб они лопнули! Чтоб все подсолнухи на земле сгорели! Чтоб те вагоны с рельсов сошли!
А Расписной сказал Коке:
– Завёлся мотор! Одно и то же. А расскажи что-нибудь весёлое! Ты свеженький, с воли. Что там? Как?
Кока, считая такое предложение не вполне корректным (что он, развлекатель, да ещё “свеженький?), хотел было ответить, что ничего смешного на ум не идёт, но потом решил – а почему правда не рассказать что-нибудь и этим отвлечься от беспросветной тоски? В разговоре время бежит быстрее. Да хотя бы как он в Калинине с мегрельским вором Фридоном познакомился!..
