– Ведьма! – сказал в сердцах дзиа Шота и сорвал со стены портрет Сталина (он отсидел при нём пару лет). А Михо-дзиа сгрёб предметы со стола и выкинул в мусорный ящик в подворотне, строго запретив детям копаться в мусоре и входить в нечистую квартиру.
Хоронили всем двором – а что делать? На поминках тоже не обошлось без неожиданностей – вдруг сорвался жестяной жёлоб с крыши и упал возле Шота-дзии, порезав ему плечо. С треском лопнула бутыль с вином в руках дзии Михо. Начал скандалить тихий Сашик и перевернул огромное блюдо с хашламой. Почему-то выкипел, застыл комьями и подгорел поминальный шилаплав, хотя повар не отходил от котла. Иди и не верь после этого в джадо!
После смерти Бабулии в её комнатах поселился дальний родственник, Мераб. К нему начали таскаться дружки. До утра горел свет и слышались хохот, звон бокалов, шлепки карт и стук зари. Взрослые недобро переглядывались, называли Мераба заристом и строго запрещали подходить к плохой квартире. Про заристов в городе было известно немного: эти страшные люди целыми днями играют в зари на чью-то жизнь, а потом убивают людей. Играют обычно в районе Ортачала – а где же ещё?.. Там, в Ортачала, прохлада и тень, заристы собираются со всего города. Денег у них нет, и они играют на всякие странные вещи. Особенно, говорят, любят проигрывать своих родных – мать или сестру. Или играть на убийство первого встречного в очках и галстуке. Или ещё на какую-нибудь гадость – вроде зайти в автобус и трахнуть первую попавшуюся пассажирку. А за неисполнение их ожидает верная смерть. В итоге Мераб плохо кончил – упал с шестого этажа. Взрослые думали, что его, наверно, выкинули другие заристы за неуплату долга, но толком ничего не известно.
Плохую квартиру купил одышливый гаишник старлей Элгуджа, весом под два центнера, с такой же упитанной и дородной женой Лали. Это был тот ещё экземпляр! Когда не разбойствовал по службе, то сидел с таким же тучным напарником в галерее и пил чачу, заедая её чем попало. Потом, когда выпивка и еда кончались, напарники кое-как застёгивали на необъятных брюхах форменные рубашки, нацепляли галстуки и фуражки, брали жезлы, пили на посошок и выходили, прямо в тапочках, на угол, где собирали дань со всех проезжающих сколько бог пошлёт. Постоят час-другой, помашут жезлами – и вот пара сотен баксов уже в кармане, можно праздновать! Если не лень было, то выходили за вечер не раз и не два. А жена Лали проводила жизнь на кухне, дабы усладить утробу любимого, что было не так-то просто: Элгуджа ел на разогрев пятьдесят хинкали и пару тарелок хаша, а две-три бутылки водки оставляли его почти равнодушным – алкоголь растворялся в его туше, как сахар в чае, а огромный живот перемалывал пищу, как мясорубка.
Соседи эти походы на угол называли “сбор макулатуры” и втайне завидовали боровам в ментовской форме, которым, чтобы срубить бабла, надо только надеть рубашки и фуражки и выйти к своим воротам, а там отрегулировать и перенаправить машино-денежные потоки в свои карманы, что гаишникам с успехом удавалось делать до тех пор, пока однажды Элгуджа, съев полторы сотни хинкали, не умер от инфаркта кишечника.
Живот и после смерти сыграл с Элгуджей злую шутку: когда пытались втащить спецгроб на открытый катафалк, не выдержали и обломились двойные ручки, труп вывалился в ноябрьскую слякоть. И немало сил было затрачено, чтобы поместить покойника, измазанного в грязи, обратно в гроб, а гроб – на катафалк… Как обошлись на кладбище, Кока не видел, он остался во дворе помогать накрывать келех в огромной палатке, куда приехали после похорон коллеги покойного, такие же толстяки в фуражках и синей форме, даже сам генерал пожаловал и был выбран тамадой на поминках по гаишнику старлею Элгудже, пусть земля ему будет пухом…
Жизнь в камере шла спокойно и размеренно, но бывали и злые выплески. Как-то днём Беспал, занятый очередным плетением нити, и не заметив, что Расписной пьёт чай с печеньем, полез на парашу, за что получил от Расписного мгновенный удар кружкой по голове:
– Куда, говнобак, садишь, быдлох? Гляделки в жопе? Тупой кусок мяса!
Беспал, со спущенными штанами, прямо с параши прыгнул на Расписного, попытался вцепиться ему в горло трёхпалой рукой, крича:
– Ты чего, прошляк? Прирежу, как не хрен делать! – Но Расписной, грозно вознеся вязальные спицы, ногой отшвырнул его на нары, Кока еле разнял их, отметив слово “прошляк”.
После стычки оба обиженно расселись по разные стены, а Кока успокоил тревожно вскочившего Савву, сам думая: “Стало быть, Расписной – прошляк, бывший вор. Сатана говорил, у Нугзара на спине четыре купола – у Расписного тоже, значит, четыре ходки”.
Чтобы разрядить обстановку, начал рассказывать что-то про Амстердам, но на этот раз рассказ интереса не вызвал. Только к вечеру они начали перекидываться словами, заварили совместно чифирь, стали вдвоём поучать Коку:
– Если в общей хате кто мимо пройдёт и что-нибудь бросит, ни за что не поднимай! Что? Если старик? Нет, никому ничего! И никому “вы” не говори, хоть хрычаре сто лет в обед!
– Стопроцент! Нельзя! Западло!
