Он наклонился и поцеловал ей руку, словно они встретились на балу в его погибшем отечестве. В нем было что-то отталкивающее и в то же время притягательное. Он производил впечатление властной натуры, хотя это плохо сочеталось с его скромным облачением. Габриэль была полностью поглощена его присутствием, раздираемая неприязнью и любопытством. Даже когда ей представляли хореографа Леонида Мясина, а затем критика-искусствоведа и художника-декоратора Александра Бенуа, ее внимание было приковано к Стравинскому. Имена танцовщиков, окружавших Мисю и Ольгу Пикассо, она тут же забыла.
— Мадемуазель Шанель, я бы хотел, чтобы за ужином вы сидели рядом со мной, — заявил Стравинский.
— Может, разумнее предоставить хозяину распределять места за столом?
— Нет. С какой стати? — Он повернул голову, и стекла его очков блеснули в свете люстр, как два меча на солнце. — Гости должны наслаждаться радушным приемом. Или нас пригласили для того, чтобы мы ублажали хозяина?
Габриэль не успела ответить. Дискуссия Пикассо и Серта, судя по всему, перешла в ожесточенный спор, потому что сердитый возглас Пабло вдруг перекрыл общий фон сдержанных голосов.
— Макс Жакоб говорит, что хороший стиль означает отсутствие штампов, и я полностью разделяю его мнение!
У Габриэль мелькнуло в голове, что она тоже придерживается этой точки зрения. А Хосе Серт любил в искусстве пышность, которая как раз представляет собой питательную среду для клише.
— Испанская страстность, — иронично произнес Стравинский. — Антипод русской тоски. Но это вовсе не означает, что нам чужда страсть.
Габриэль улыбнулась про себя, на мгновение мысленно оторвавшись от Стравинского и вспомнив другого мужчину. Да, Дмитрий Романов в своей сдержанности казался глубоким колодцем, на дне которого притаился пылкий темперамент. У Стравинского это качество было более очевидным. Но ведь он художник, а Дмитрий до своего бегства на чужбину почти ничего не видел, кроме строгого придворного церемониала и воинской службы. Во всяком случае, славянская ментальность была ей ближе, чем южная открытость. Бой тоже на первый взгляд был очень сдержанным человеком, но за неподвижно-непроницаемым британским фасадом полыхал яркий, жгучий огонь. При мысли о любимом у нее на мгновение замерло сердце. Однако она быстро овладела собой.
— Ты сидишь рядом со Стравинским?.. — изумленно спросила Мися, когда все направились к столу и она увидела таблички с именами гостей, расставленные перед приборами, несмотря на свободную атмосферу, царившую в баре. — Смотри, не заразись! — шепотом прибавила она, наклонившись к ее уху. — Говорят, у его жены больные легкие. Я думаю, это чахотка. Немудрено заболеть, когда живешь в таких чудовищных условиях. Жаль детей. У него их четверо.
И, кажется, все маленькие. А чахотка — жутко заразная вещь!
Габриэль одарила подругу подкупающей улыбкой и промолчала. Пусть Мися говорит в своей ревности что угодно. Сама она заняла почетное место рядом с хозяином, так что ей вроде бы грех жаловаться. Впрочем, она бы, наверное, возмутилась любым соседом Габриэль, даже если бы им оказался самый незначительный член балетной труппы. Ее злило присутствие подруги, потому что она не имела к этому приглашению ни малейшего отношения. Такой уж она была, и Габриэль не придавала этому особого значения. В их дружбе были взлеты и падения, восторги и разочарования — всё, кроме настоящей вражды, чреватой разрывом отношений. Такой их дружба и останется, в этом Габриэль нисколько не сомневалась.
Пока официанты разносили закуски, Игорь Стравинский развлекал ее беседой. Он оказался на удивление многословным, но все, что он говорил об истории музыки вообще и о так называемой «новой музыке» со всеми ее возможностями, особенностями и направлениями, было интересно и увлекательно. Габриэль жадно ловила каждое его слово, как когда-то ловила каждое слово Боя, а потом Хосе Серта, когда тот распространялся об изобразительном искусстве.
Стравинский говорил громким, отчетливым голосом, глядя в глаза собеседнице, словно желая убедиться в ее нераздельном внимании. Когда ему на минуту пришлось прервать свои рассуждения, поскольку молодой официант так неловко подал рыбу, что чуть не облил его пиджак соусом, Габриэль наконец дерзнула поинтересоваться его семьей.
— Моя жена Екатерина нездорова и почти не встает с постели, — ответил он удрученно, но тут же с восторгом и гордостью прибавил: — Зато дети — в полном порядке! Они у меня удивительные. Два мальчика и две девочки. Тринадцать, двенадцать, десять и шесть лет.
— Жаль, что ваша жена не смогла составить вам компанию.
Он скользнул глазами по простому, но элегантному платью Габриэль из кремового шелка с черными аппликациями, которое прекрасно подчеркивало ее хрупкое тело и гармонировало с темным цветом кожи и черными волосами.
— Она слишком слаба, и к тому же ей, скорее всего, нечего было бы надеть на такой вечер. Кроме того, кому-то же надо присматривать за детьми.
Стравинский смущенно умолк и, отвернувшись, принялся за еду.
