Попив чаю, они вдруг принялись вспоминать прежние деньки: праздники, поездки, общих знакомых… И как-то так получилось, что Олеся осталась на ночь — ну не переться же вечером черт-те знает куда? И так же, как-то незаметно, они очутились в одной постели, рука Максима скользнула под маечку девушки…
В общем, Олеся осталась — так уж вышло, и Тихомиров неожиданно для себя ощутил какую-то спокойную радость — типа, вот так вот все и должно было быть. Именно так и никак иначе.
Максим все не оставлял надежды отыскать Трушина, и все тщетно, по всей видимости «лесовик» так и сгорел в пожарище вместе со всеми своими домочадцами. Если так, то Максу было искренне жаль.
Он как-то зашел и в библиотеку, в читальный зал… Витрины были выбиты, на полу валялись осколки стекол и разорванные по листочкам книги.
— Сволочи! — выругавшись, молодой человек вышел на улицу и задумался.
Похоже, что Комитет все же распался, лишившись основных своих членов — Трушина и Петровича. Впрочем, остались другие, тот же Михаил. Уже немного оправившись от полученных в битве за лес ран, он сейчас лежал у себя дома, адрес Тихомиров знал. Можно было сходить к нему, зайти еще к некоторым, но увы — прежней, основанной на людской сознательности власти у Комитета теперь не было. Теперь каждый был сам за себя — так легче казалось выжить.
Как-то, возвращаясь домой, Максим задержался, увидев собравшийся у подъезда народ — еще не разъехавшихся соседей, которым, кроме как вот в этой девятиэтажке, жить было просто негде. Люди что-то обсуждали, один из жильцов, взобравшись на скамейку, даже пытался толкнуть речь.
Молодой человек подошел ближе:
— Из-за чего сыр-бор?
— А вон, читай.
На двери подъезда висела намалеванная яркими цветными фломастерами объява, больше похожая на детскую стенгазету. Однако содержание ее было явно не детское, а, наоборот, нахально-угрожающее.
«Уважаемые тов. жильцы! — начиналось объявление в лучших традициях социализма. — Если вы не хотите сдохнуть, если хотите иметь свет и тепло — за все это нужно платить. Квартплата будет приниматься еженедельно у здания ТЭЦ, размер…»
А вот размер квартплаты многих шокировал: кроме мешка картошки с подъезда еще принимались люди! Так и было написано: «в работники. Предпочтительнее — молодые девушки и дети».
— Уроды какие-то прикалываются! — пожав плечами, заметил Макс.
— А если не уроды? Если не прикалываются? Если по правде? — заметил какой-то крепко попахивавший алкоголем доходяга. — Меня так давно уже достало без тепла и света сидеть!
— Правильно! — поддержала какая-то взбалмошная тетка. — И мне надоело. И всем!
— Интересно. — Максим усмехнулся. — У вас что же, лишние продукты есть?
— Лишних-то нет, — по прежнему стоя на скамейке, заметил толстобрюхий мужик в распахнутом полушубке и старомодной шапке пирожком.
Тихомиров его так, мельком, знал, как старого склочника.
— Лишних продуктов ни у кого нет, это правда, — оглядев обступивших его людей, снова повторил брюхан. — Зато есть предложение! Видите, в объявлении-то что сказано? Работники тоже принимаются… наверное, топить кочегарку будут или что-нибудь еще…
— Правильно, Иван Кузьмич, правильно! — закивали тетки.
— Ага… предпочтительнее — женщины и дети, — не удержавшись, съязвил Макс.
— А вы не смейтесь, молодой человек! — тут же повернулась к нему одна из теток. — Вы, между прочим, у нас тут без прописки живете и никаких правов не имеете!
Тихомиров лишь присвистнул: ну надо же — «никаких правов»! Вот так-то!
Ну, раз так…
— Тогда я пошел, подвиньтесь.
Растолкав плечом толпу, Максим протиснулся к подъезду, вошел и остановился на площадке второго этажа — все ж таки, любопытно было, что там еще затеяла «дворовая общественность», ранее проявлявшая себя только склоками да коллективными жалобами на автомобилистов и кричащих во дворе детей.
— Молодой, такой наглый! — услышал про себя Макс.
— Все они, молодые, такие… Ничего, мы с ним еще разберемся!
Тихомиров передернул плечом: ага, давайте, попробуйте, разберитесь, суки драные!
— Тихо, тихо, товарищи! — продолжал самый главный склочник. — Что мы можем судить по этому объявлению? А то, что кто-то хочет предоставить нам свет и тепло. Разве это плохо, товарищи?
— Так ведь платить-то сколько!
— Теперь — об оплате! — Склочник, казалось, давно уже ждал этого вопроса и даже принял подобающую моменту позу, нечто среднее между Наполеоном Бонапартом и провинциальными памятниками В. И. Ленину. — Там, кажется, написано о работниках? О том, что даже дети подойдут. А сколько по базарам малолетних попрошаек шастает, кто-нибудь знает? Кто-нибудь их считал?
— Но…
— Секундочку, товарищи. Имейте терпение, дайте договорить!
— Говорите, говорите, Иван Кузьмич, внимательно вас слушаем.
— Так вот, надо нам, оставшимся жильцам, организоваться… Уж раз в неделю по бродяжке можно отлавливать — до весны протянем, а там видно будет!
— Молодец, Иван Кузьмич! — одобрительно кивнул алкоголик. — Лихо придумал! Самолично ловить пойду.
А тетки переглядывались, видать, опасались. Беспризорники, они ведь такие — палец в рот не клади. Попробуй-ка их излови!
