Последние минут пять, он шел вдоль зеленого трехметрового забора. Лет двадцать назад, присутствие этого фортификационного сооружения в правительственном поселке, едва ли было возможно. Теперь же все было по-другому. Подобными заборами, были обнесены все особняки. Разве что этот был уж больно высоким и огораживал собой очень приличную территорию. Лишь только Костя поравнялся с воротами, в стене открылась неприметная дверь.
– С прибытием, Константин.
– Здравствуйте, Алексей Михайлович.
Крепкий мужчина, на вид лет пятидесяти и юноша пожали друг другу руки. Сколько помнил себя Костя, Амин (так меж собой звали начальника охраны отца) был рядом. В детстве, он называл его дядя Амин. Позже, когда тот стал заниматься с ним единоборствами, звал Сен Сей. Сейчас просто, дядя Леша.
– Как тут у вас, дядя Леша?
– Нормально, Костя. Воюем.
– Как батя?
– Сам увидишь. Заждался он тебя, каждый день спрашивает. Изменился он очень.
– Мы же месяц назад виделись. – с удивлением посмотрел на Амина Костя.
– Поэтому и предупреждаю.
Они шли по асфальтовой дорожке, через небольшую рощу к дому в глубине участка.
– Чего на машине не поехал?
– Да неудобно было. Компания была. Все на электричке, а я на Мерседесе. Что я жлоб?
– Ну и правильно. Я, в сущности, так и предполагал, а машину послал, на всякий пожарный, как говорится.
На крыльце показалась Надя. В легком летнем сарафане, загорелая, с густыми темными волосами, собранными «хвостом». Костя, перепрыгивая через ступеньки, выскочил на крыльцо, подхватил сестру и закружил. Та засмеялась. «Поставь, где взял, братец, раздавишь». Он бережно опустил ее, провел рукой по волосам и улыбнулся.
– Как ты тут, справляешься?
– Справляюсь. – тихо ответила Надя. – Пойдем отца будить.
Подойдя к дверям кабинета, они остановились. В детстве они ненавидели эти двери. Огромные, двухстворчатые, выкрашенные в белый цвет, с массивными медными ручками. За этими дверьми скрывался их отец. К нему то и дело приходили люди, они что-то обсуждали, двери эти были как бы часовыми, границей между ними и отцом. Ненавидели они их на столько, что Костя, как-то нацарапал гвоздем известное слово из трех букв, прямо на самом видном месте у большой медной ручки. Скандал был вселенский. На следующее утро, отец позвал Костю в кабинет. Он молча взял газету и стал сворачивать из нее пилотку. Костя, а ему было тогда лет девять, смотрел, как в руках отца лист бумаги превращается в головной убор и не мог оторвать глаз.
– Принеси «Пионерскую правду». – сказал ему отец.
Мальчик опрометью бросился из кабинета, и уже через минуту вернулся с газетой в руках. Отец осматривал свое произведение, остался доволен и взял в руки «Пионерскую правду». Газета была меньше размера чем «Правда», пилотка соответственно тоже получилась меньше.
– Надевай. – протягивая красивую пилотку сыну, сказал Столповских.
Сам же нахлобучил свою пилотку на голову, причем на манер треуголки.
– Пошли.
Они вышли из кабинета. В стороне стояла табуретка, уставленная баночками и какими-то непонятными инструментами. Закрыв дверь в кабинет и подстелив газеты. Отец долго объяснял Косте предназначение всех этих принадлежностей. Затем они вдвоем, аккуратно стали снимать краску с участка двери, на котором было накарябано то самое слово. Косте было ужасно стыдно. Сняв краску, принялись затирать это место. Потом в ход пошла шпаклевка. Они ремонтировали дверь четыре дня. Шпаклевка должна была просохнуть, потом отцу показалось, что получилось неровно, и они шпаклевали заново. На четвертый день, когда участок двери был покрашен и невозможно было определить, где, собственно, было нацарапано то самое слово. Они стояли и любовались на свою работу.
– Сколько тебе понадобилось времени на твои художества?
– Прости, пап. Мне очень стыдно.
– Я тебя прощаю, но хочу, чтобы ты запомнил, не только то, что исправлять ошибки труднее и дольше чем их делать. Но и более важную вещь. Любую ошибку можно исправить. Запомни, Любую!
Он потрепал его по макушке и добавил.
– А на меня не обижайся. Просто у меня работа такая. И много у меня работы. Вот вырастишь, будешь мне помогать, чаще будем видеться. Хорошо?
Таким был его отец. Они негромко постучали в дверь.
– Входите. – раздался громкий, уверенный голос.
Переглянувшись недоуменно, вошли. Вошли и обомлели. За письменным столом, заваленным бумагами, сидел отец. Чисто выбритое лицо, роскошная белая рубашка с закатанными рукавами. Он энергично выскочил из-за стола и пружинистым шагом направился к детям.
– Папа, ты что выздоровел? – недоумевая протянула Надя.
– Конечно нет! – весело сказал Столповских и обнял их.
– Костя, ты завтракал?
– Нет, папа. Кофе только пил. Я же в шесть утра прилетел и сразу сюда.
– Вот и прекрасно! Наденька, кормить то нас будешь? Давай зови, когда будет готово.
Удивленная Надя кивнула и вышла. Вадим Михайлович, изменился в лице, набежали морщины, он молча указал на кресло и сам сел напротив. Помолчали.
– Костя, я очень рад что ты приехал и застал меня.
Он сделал нетерпеливый жест сыну, означающий: «не перебивай», и продолжил.