Вот она-то не идиотски серьезная, конечно. Дому с видом на Альпы очень даже позавидовала бы. Если бы это не являлось чем-то вроде космического корабля, которому завидовать нет никакого смысла, потому что ты здесь, а он в космосе летает, и завидуй не завидуй, измениться это не может.
– Не важно, сколько он стоит, – сказала Вера.
– А что важно?
– Что это драгоценная модель обыденной жизни. Для нас здесь особенно.
– Ну, здесь и подороже бывают дома, – заметила Маша. – На Рублевке знаете какие? Даже не поймешь, сколько стоят.
Вера расхохоталась. Камень блеснул в кольце. Вот как такое может быть, чтобы камень блеснул от смеха? Все-таки колдунья она точно.
– Когда я была в твоем возрасте, модны были диспуты, – сказала она. – Считалось, молодежи страшно интересно, что важнее, бытие или быт. Об опасности вещизма спорили. Осуждали тахту «Лира».
– И вы тахту осуждали? – удивилась Маша.
– Мне это как раз было совершенно неинтересно. Но я в этом смысле была в привилегированном положении.
– Почему?
Маша почувствовала, как нос у нее зашевелился от любопытства, а по пружинкам волос даже ток прошел.
– Потому что в меня эта модель обыденности была встроена. По умолчанию. У меня семья была нисколько не привилегированная, но традиция повседневной жизни не прерывалась никогда. В твоем возрасте я этого, конечно, не сознавала – жила и жила. А позже стала понимать. Мне однажды в Мерзляковке дали Бердяева почитать, парижское издание. Под страшным секретом, на два дня. Знаешь, кто такой Бердяев?
– Такой уж дурой выгляжу? – обиделась Маша. – Могу вкладыш к диплому показать. Философия сдана.
– Ну а я была в этом смысле дурой. Читала и ничего не понимала. И к бабушке в комнату явилась однажды вечером с простым девичьим вопросом: почему Бердяев пишет, что собственность требует самоограничения, и правда ли это? И тут выясняется, что она его лекции бегала слушать, еще когда в университете училась. Но даже и не это я поняла…
Она замолчала. Рассеянный свет лампы, стоящей на низком столике в углу – однажды Вера сказала, что он ореховый, – падал на ее лицо, и казалось, что не лампа, а само лицо является источником света.
Маша хотела спросить, что она поняла, но боялась потревожить не тишину даже, а это сияние.
– Бабушка понимала язык Бердяева, – наконец произнесла Вера. – Понимала, из чего вырастают его суждения. Ей был понятен весь тот мир, он для нее никогда не прерывался. И поэтому она умела просто жить. Не преодолевать, не выживать, не добиваться, а просто жить при домашнем очаге. У нее это было в крови. Хотя со стороны не скажешь. Она всю жизнь по-мужски работала, ответственность была большая. Оперирующий хирург, это женской работой не назовешь, тем более в войну, в госпитале полевом. Но умение просто жить в ней было как кристаллическая решетка в алмазе. Как молекула ДНК, как геном. – Она отвела взгляд от лампы и посмотрела на Машу. – Что правильнее?
– Не знаю. – Маша шмыгнула носом. Ей стало стыдно за свое невежество. – В меня точно ничего такого не встроено.
– Откуда ты знаешь? – усмехнулась Вера.
– А что тут знать? У меня такой бабушки не было. Мамины родители в цеху работали, а папа вообще был детдомовский.
– Они живы?
– Мама жива. А почему вы спрашиваете?
– Потому что в тебе чувствуется бесприютность. – Вера бросила на Машу быстрый взгляд. – Я обидно говорю?
– Да ну, обидно! Что такого? Может, и чувствуется, я же не знаю. И мне это вообще не очень-то важно.
– А что тебе важно? – улыбнулась Вера.
– Что… – Она помедлила, но все-таки сказала: – Что я ничего про себя не знаю, вот что. Меня саморефлексии четыре года учили и вроде научили, а я все равно ничего про себя не понимаю. Я, знаете, однажды на курсы сценарные записалась, думала, научусь для сериалов сценарии писать.
– Научилась?
– Не знаю. Не вышло попробовать. Там и без меня не протолкнуться. Мне потом один сценарист сказал: лет десять назад стоило бы, а сейчас все, кончился местный Голливуд. Даже известным сценаристам работы нет, не то что новым, тем более с улицы. Может, если б я была гений, то все равно бы своего добивалась, но я не гений, значит. Ну вот, на курсах этих сценарных говорили: главное – чего герой хочет, это надо с самого начала понять, тогда история двинется вперед.
– То есть ты не понимаешь, чего хочешь, – сказала Вера.
– Ну да. И история моя поэтому стоит на месте.
Маше показалось вдруг, что Вера знает какие-то слова, после которых все становится понятно, и сейчас эти слова ей скажет.
– Ничего я тебе не могу сказать, – пожала плечами та. – Вернее, все, что могла бы, тебе уже на лекциях сказали.
Может и не очень-то сложно было читать по Машиному лицу, но все-таки не по себе ей становилось от колдовской Вериной догадливости.
– Ты быстроумная, – сказала Вера. – Но вот это, что тебя волнует, из таких вещей, которые теоретически не объяснить. Проживешь – поймешь, извини за банальность.
– Ничего я не проживу, – буркнула Маша.
– Почему же? Бывают неожиданные повороты.
