Маше показалось, что от этого странного разговора – ни с кем она таких не вела и вести не собиралась! – бессмысленное волнение вытекло из нее, как гелий из шарика.
– Только вы не думайте, что я ночей не сплю, размышляю о смысле жизни, – сказала она. – Я же не совсем дура.
– И даже совсем не, – кивнула Вера.
Говорить на такие дурацкие темы, как смысл жизни, Маше в самом деле больше не хотелось.
– Может, мне тоже в Доминикану поехать? – сказала она совсем уже спокойно. – Ирине вашей на ферме помогать. Хоть вы ее и не одобряете.
– Почему ты решила, что не одобряю? – удивилась Вера.
– Ну вы же сказали…
– Я сказала, что не знаю, как к ее затее относиться. И действительно не знаю, это не фигура речи. Да, я думаю, после сорока лет совместной жизни Пауль вправе ожидать, что она будет с ним рядом до гроба, и это не фигура речи тоже. Но я и другое понимаю: страшно чувствовать, как все в тебе гаснет… Это, может, самое страшное в старости. Ничего не хочется, даже новых впечатлений. Как будто всю жизнь ты был губка, а теперь стал – гель, и ничего в себя впитать не можешь. И тут вдруг чего-то тебе захотелось, и сильно захотелось. Да кто же тебя вправе заставлять от этого отказаться!
«Интересно, а где ее сын?» – невпопад подумала Маша.
Что сын есть, она понимала. Невестка есть же, хоть после того первого раза Маша ее больше и не видела, и на ореховом столике рядом с лампой стоит черно-белая фотография мальчика лет пяти, а где-нибудь в Вериной комнате, наверное, и другие его фотографии есть. Маша хотела спросить про сына, но ее охватило то же ощущение, что и когда она спросила о Вериной юности – что вопрос лишний и даже бестактный.
– Вы уже, наверное, спать хотите? – осторожно спросила она вместо этого.
– Что? – Вера вздрогнула. – Я мало сплю, тем более летом… Да, – добавила она, словно спохватившись. – Пора спать.
– А…
– Завтра все уберу.
Вера встала из-за стола и пошла к двери, ведущей из большой комнаты не в прихожую, а в противоположную сторону дома. Маша хоть и пила с ней время от времени кофе в саду или здесь, за большим столом, но больше нигде в доме не бывала, поэтому могла только предполагать, что там находится Верина спальня, раз, кроме нее, никого в доме больше нет.
Что оставалось делать? Не сидеть же одной за неубранным столом. Маша тоже встала и пошла к лестнице, ведущей в ее мансарду.
– Знаешь, я немного поиграю. – Вера вдруг остановилась. – Ты спать не хочешь еще?
Спать Маша, конечно, и не подумала – села прямо на пол, на вытертый туркменский ковер, и слушала, как Вера играет что-то похожее на трепет сердца. Она так и сказала, когда растворились в тишине дома последние звуки:
– Как будто сердце трепещет.
Маша пошевелила пальцами, пытаясь изобразить трепет, состоящий из легких и печальных тройных звуков. Получился не трепет, а детский лепет какой-то, но, к ее удивлению, Вера поняла, что имеется в виду.
– Это триоли, – сказала она.
Вера уродилась в бабушку, и всегда ей хватало для сна пяти часов. А теперь и их жаль было тратить впустую. Время, которое она проводила со Свеном, было как свет, за долгий летний день он набирал такую силу, что небо светилось и ночью.
Вечером Свен провожал ее до дома, и Вера после этого в волнении своем не замечала, как засыпает, просыпается и спит ли вообще. Утром она садилась к фортепиано и занималась как обычно, но лишь по времени как обычно, на самом же деле с тем чувством, которого никогда в себе прежде не знала. Наверное, оно сообщало ее игре то, чего в ней прежде и не было. Триоли в ноктюрне до минор Шопена казались ей биеньем собственного сердца. Никогда она не понимала, что именно так написан этот триольный аккомпанемент в репризе, а теперь не могла воспринимать его иначе.
Однажды, закончив играть, Вера обернулась, еще держа руки на клавишах, и увидела в дверях своей комнаты маму. В глазах у нее стояли слезы. Встретившись с Верой взглядом, мама махнула рукой и вышла.
Да, играла она теперь с очень сильным чувством, это правда. Но такой же правдой было и то, что если бы можно было встречаться со Свеном прямо с утра, она вообще не подходила бы к инструменту.
Дни шведского кино закончились, ошеломив Веру «Земляничной поляной», но Свен не уехал, потому что ему предложили стажировку на «Мосфильме». Это он так сказал, и это было не то что неправдой, но не главной правдой, а главная правда состояла в том, что он остался в Москве, чтобы каждый день видеть Веру, и оба они это понимали.
Прежде она всегда замечала, теплое лето или холодное, погожее или дождливое. Это имело для нее значение, потому что связывалось с тем, как проходят летние дни: в парке ли, в катании на лодках по пруду Тимирязевской академии или в кинотеатре «Форум», если приходилось спасаться от дождя… Теперь же все внешнее проскальзывало мимо ее сознания, не имело значения совсем, и к погоде это относилось тоже.
Все, из чего состояла ее жизнь, происходило таким необыкновенным, таким особенным образом, что казалось совершенно новым, никогда прежде не испытанным.
