И очень жаль, что в Кирилла серьезность тоже встроена по умолчанию. Как они это называют, фича?
– Или баг, – улыбнулся он, когда она высказала ему это свое предположение.
А вот мама ее считала серьезность благом, спасшим Веру от такого отчаяния, преодолеть которое не помогло бы легкомыслие.
Как странно Вера ее вспоминает! Словно бы мельком, по касательной, но ни одного дня не проходит без воспоминания, буквально физического – мама появляется то в комнатах, то в саду, то на лестнице, ведущей в мансарду, хотя после папиной смерти перестала туда подниматься.
Вера считала уже, что мансарда навсегда останется слепым пятном их дома, но, когда должен был родиться Кирилл, мама сказала:
– Думаю, мне лучше перебраться наверх. А в моей нынешней комнате сделаем детскую. И ребенок будет рядом с тобой, и, если окажется беспокойным, я смогу брать его к себе, чтобы ты в тишине отдохнула.
– Я думала, ты не захочешь… папин кабинет… – пробормотала Вера.
– Я же приземленное существо. – Мама грустно улыбнулась. – О возвышенных вещах правда не думаю. И зачем держать в доме пустую комнату, когда она так необходима? А папины вещи перенесем в кладовку.
Тяжеловесный стол из тверской деревни, астролябия, папки с газетными вырезками пробыли в кладовке до тех пор, пока Кириллу не исполнилось шесть. Потом он их обнаружил, изучил и попросил принести к нему. Они и теперь стояли в его комнате, бывшей детской, бывшей маминой, бывшем кабинете первого бабушкиного мужа Виктора Антоновича Морозова, фамилию которого они все носили, хотя никто из них не был ему родней.
В маме совсем не чувствовалось того, что принято называть мудростью. Ее советы почти никогда не совпадали с тем, что Вера считала для себя правильным. Но в дни самого большого краха, который она когда-либо переживала в жизни, только они вошли в нее как ключ, и отомкнули дверь, и отчаяние через эту распахнувшуюся дверь вышло, и она смогла жить.
Такой холодности от бабушки она не ожидала.
То есть знала, что та спокойно реагирует на события, которые Вере кажутся из ряда вон выходящими, однако приписывала это бабушкиному жизненному опыту, усталости, может быть. Но чтобы, услышав, что произошло с ее внучкой, только пожать плечами… От этого Вера оторопела.
Она пришла к бабушке в комнату назавтра после разговора с пустоглазым человеком на Тверском бульваре. И не потому, что не могла держать это в себе, а больше потому, что во всем этом оставались для нее неясности, и даже нервное возбуждение, в котором она находилась, не было сильнее ее желания понять, что же произошло и что ей теперь делать.
Бабушка читала, сидя в своем кресле у балконной двери. Книжка была английская, на ореховом столике у нее под рукой лежал открытый словарь, и легкий ветер трогал его страницы.
– Стала забывать язык, – сказала она, увидев, что Вера смотрит на словарь. – То ли возраст, то ли невостребованность.
Вообще-то Верин взгляд упал на ореховый столик случайно. Не могла собрать мысли воедино, ну и взгляд рассеивался тоже.
– Ба, – сказала она наконец, – Свен меня вовсе не бросил…
Она постаралась передать вчерашний разговор как можно более точно, даже интонации своего собеседника воспроизвела.
Бабушка слушала с таким непроницаемым видом, что Верино недоумение становилось все сильнее.
«Может, я как-то не так рассказываю?» – подумала она.
А вслух сказала:
– Я не знаю, что мне делать, и…
Она хотела объяснить, что ей нужен совет, но не успела.
– Я тем более не знаю.
Бабушка пожала плечами. Голос ее звучал бесстрастно. Тишина повисла в комнате. Вере нечем было нарушить эту тишину.
– Во всем этом с самого начала не было перспективы. – Бабушка все-таки заговорила сама, но словно бы нехотя. – Был один шанс из тысячи, что тебе позволят за него выйти и с ним уехать. Но строить свою жизнь из расчета на такой мизерный шанс… Это было бессмысленно и оказалось бессмысленно.
– Но почему?! – воскликнула Вера.
– Ты не маленькая, сама должна понимать.
Бабушка замолчала. Ожидать объяснений не стоило, это было единственное, что Вера поняла. Она открыла балконную дверь и вышла в сад, краем глаза увидев, как бабушка берет с орехового столика словарь.
Собиралась гроза, в саду было душно. Вера прошла к отцветшим кустам жасмина и села на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей по наружной стене дома в папину мансарду.
Морозовский сад не мог сравниться с лучшими садами Сокола: с тем, что был при доме из розового туфа на улице Шишкина – в нем сменяли друг друга разные цветы, появлявшиеся вместе с первыми весенними проталинами и исчезавшие только под снегом, или с тем, который посадила Наталья Васильевна Зубова возле своего дома на улице Левитана – она любила горы, ездила то на Кавказ, то на Памир и отовсюду привозила необыкновенные растения. Да, их сад был самый обыкновенный, но все соколяне знали, что у Люси Морозовой зеленый палец, и цветы, которые она сажает у себя или дает другим, приживаются всегда.
