Но даже пестрая вереница июльских цветов вдоль дорожки не радовала сейчас, а лишь резала глаза. Вера отвела от них взгляд и посмотрела вверх, на блеклое за предгрозовыми облаками солнце.
Она выпала из мира, в котором естественна была красота, не могла вернуть себя туда, и некому было ей помочь, в этом она только что убедилась.
– Не смотри на солнце, глаза заболят.
Вера вздрогнула. Она не видела, что мама в саду, та и подошла незаметно, и заговорила неожиданно. В одной руке у нее был совок, в другой цветок на длинном стебле и с комом земли на корнях; наверное, она собиралась его пересадить.
– Ничего. – Вера сама слышала, как безучастно звучит ее голос. – Я его и не вижу.
С этими словами прорезались живые интонации, но она не обрадовалась. Интонации эти были жалобны, а ей совсем не хотелось, чтобы ее жалели. Совсем не этого ей хотелось.
– Коля Гербольд заходил, книжку тебе вернул, – сказала мама. – Я на пианино положила. Но ты ее там не оставляй. Прибери.
В ее словах слышалась опаска. Вера посмотрела на маму с удивлением. Коля Гербольд жил на улице Сурикова, они с Верой вместе ходили в сто сорок девятую школу, пока он не поступил в художественное училище, а она в музыкальное. Опасаться его не было никаких причин.
– Какую книжку? – спросила она.
– «Тарусские страницы».
«Тарусские страницы» Вера зачитала если не до дыр – она не позволила бы себе так обращаться с книгой, – то до такой степени, что могла листать ее с закрытыми глазами, а многое в ней просто помнила наизусть, не только стихи, но даже прозу – Казакова, Балтера, Паустовского.
– Ты так говоришь, будто боишься, – сказала она.
– Конечно, боюсь, – согласилась мама. – Так боюсь, что ночами в панику впадаю.
– Книжки боишься?
Вера улыбнулась, несмотря даже на то что совсем ей было невесело.
– А чему ты удивляешься? Она же запрещенная.
– Мама, – поморщилась Вера, – ты ерунду какую-то говоришь. Почему вдруг запрещенная? Папа ее у букинистов купил.
Она вспомнила, как в тот день, когда папа купил «Тарусские страницы» у букинистов в проезде МХАТа, он вбежал в дом, действительно вбежал, взлетел по ступенькам крыльца, как нетерпеливо разорвал газету, в которую была завернута книга, каким звенящим голосом сказал, что это лучшее, что издано за последние десять лет, а может, и больше. И как она открыла книгу наугад, будто гадать по ней собиралась, и прочитала вслух:
– «Золото моих волос тихо переходит в седость. – Не жалейте! – Все сбылось, все в душе слилось и спелось. Спелось – как вся даль слилась в стонущей трубе окраины. Господи! Душа сбылась: умысел твой самый тайный».
Смысл этих стихов ускользал, был непонятен, слишком от Веры далек, но они потрясли ее. Подборка занимала много страниц, она перелистала в начало, прочитала, что автор стихов Марина Цветаева, спросила папу, кто это…
Воспоминание было таким сильным, что и сейчас Вера задохнулась, вспомнив счастье, испытанное тогда. Хотя сейчас ей и не до стихов было, и не до счастья.
– Купил!.. Когда это было? – вздохнула мама.
Страх соединялся в ее глазах с печалью, и боль к этому добавлялась тоже.
– Всего три года назад, – возразила Вера.
– Вечность.
– Почему?
– Потому что все переменилось. Как и не было.
– Ты… о папе? – осторожно спросила Вера.
Ей стало стыдно из-за того, что она ожидает от всех сочувствия, и настойчиво ожидает, навязчиво, а мама между тем нуждается в сочувствии гораздо больше, потому что ее горе длится и длится, не теряя остроты.
– Нет, сейчас не о нем. – Мама произнесла это спокойно, и только в самой глубине ее голоса слышалось то, что появилось в нем после папиной смерти и уже не ушло. – Я за тебя боюсь, Вера.
– А что за меня бояться? – невесело усмехнулась она. – Все наладилось. Свена выслали. Я не беременна. Если тебя это пугало.
– Не знаю, что меня больше пугало. Что его вышлют. Что тебя вместе с ним вышлют. Что тебя с ним не вышлют. Куда ни кинь, всюду клин.
– Что мы просто поженимся и будем счастливы, ты почему-то не думала, – укоризненно заметила Вера.
– Этого быть не могло.
В мамином голосе звучало все то же странное спокойствие, оно изумляло и возмущало.
– Но почему?! – воскликнула Вера. – Вы с бабушкой так уверенно говорите, будто этого только дураки не понимают. А я не дура, мама! Но я не понимаю…
– Вера, они свои игры кончили. – Теперь мамин голос звучал не просто спокойно, а сурово и очень ясно. – Оттепель какая-то, фестивали, я шагаю по Москве, что еще они там придумывали. Выманили вас из норок, а теперь тепленькими начнут брать и жизни ваши молодые поломают. Бабушкину поломали – теперь за твою взялись.
– Но почему?.. – повторила Вера.
– Потому что они по-другому не умеют.
– Нет – почему бабушкину жизнь поломали?
Это мамино сообщение было так неожиданно, что понять его казалось Вере более важным, чем думать о собственной жизни. Вернее, она почему-то чувствовала, что то и другое связано очень крепко, и именно это ей нужно было понять: в чем связь?
– Ну а как назовешь? – Мама пожала плечами. – Она мужа своего без памяти любила. А его – в лагерь.
