– А я думала, ты не хочешь, чтобы я в консерваторию поступала, потому за меня и волнуешься, – удивленно проговорила Вера.
– Господи, да что я, совсем дура! С чего мне этого не хотеть? Я бы только рада была…
Мама осеклась. Наверное, не хотела пробуждать у нее мысли о разрушенных музыкальных планах. Не могла же она знать, что и планы эти уже кажутся Вере мизерными тоже.
Да, именно так, хотя она только теперь это поняла. Мизерными, жалкими, пустыми казались ей мечты о музыкальной карьере. Разве значила для нее музыка то, что, например, для Рихтера? Чего больше было в ее мечтах, самой музыки или желания не славы даже, а яркой жизни? Как ни неприятно было это сознавать, но пустоглазый оказался в этом смысле довольно проницателен.
И Свен… Она едва могла вспомнить сейчас его лицо, только притененные глаза видела ясно. Любовь ли это была? Вера не знала.
– Ты уж не влезай в это, Вера, очень тебя прошу. – Мама думала только о своих страхах и только о них могла говорить. – Ничего хорошего из этих пражских дел не выйдет. Только мне нервы, а тебе… Подумать страшно!
– Ты так говоришь, будто я диссидентка, – пожала плечами Вера.
– Но со шведом связалась же.
– Это совсем другое.
– Другое или нет, а слава богу, что кончилось.
Мама взяла цветок, который поставила было под куст жасмина, и пошла за угол дома к палисаднику.
Ее слова о Свене – испуганные, какие-то даже пренебрежительные – подействовали на Веру неожиданным образом.
Она совсем не думала о нем. То есть была уверена, что не думает. Его исчезновение, неожиданное и жестокое, обрушило что-то у нее внутри, переигранная рука подтолкнула эту лавину, потом появился пустоглазый с отвратительными словами, вернее, с отвратительным смыслом этих слов, потом… Она и теперь вздрогнула, вспомнив, как наивна была ее уверенность, что она родит от Свена сына, и как ненавидела она себя за эту наивность, глядя на капли крови на песке аллеи.
После того что она так неожиданно узнала – о бабушке, о Викторе Петровиче Морозове, о любви и отчаянии, – все прежнее, детское, эгоистическое, мелькнуло в ее сознании, как звезда на ночном августовском небе, и так же, как падающая звезда, исчезло бесследно.
Вера подняла глаза. Тучи сгустились, и солнца уже не было видно за ними, но она больше не чувствовала у себя внутри гнета, который так ощутим был всего полчаса назад, до разговора с мамой. Почему это стало так, Вера не понимала. То, что она чувствовала теперь, не было облегчением. Как расставание со Свеном переменило ее отношение к музыке, так теперь не музыка уже, но сама жизнь явилась ей в своей суровой правде, и все ее чувства обострились, и этими своими новыми, не физическими чувствами она стала видеть жизнь ярче, резче, чем до сих пор.
Это было ново, странно, это могло быть даже страшно… Но страха не было в ней. А как назвать это новое, Вера не знала.
Она переменилась полностью, а на работе все осталось по-прежнему.
Когда Маша пришла в офис на следующий день после того, что случилось на лестничной площадке в доме Крастилевского, ощущение у нее было такое, будто ей вставили новые глаза. Как прошла ночь, она не помнила, поэтому можно было предполагать, что как раз за ночь-то это и произошло.
Но ничего особенного она этими своими новыми глазами не увидела. Появился наконец кондиционер – к концу лета, самое время. Появилась новая пиарщица Анюта.
– Ее Ананьев взял, – сообщила Ленка Зуева, когда та вышла на улицу покурить.
Сообщила таким многозначительным тоном, что сразу можно было понять: новенькая сотрудница является также и новенькой ананьевской подругой. Но они менялись у босса с периодичностью времен года, и вряд ли это следовало считать более важным событием, чем появление кондиционера. А именно Анюта и вовсе не стоила внимания, так явно она кичилась своим неформальным статусом и так надменно на всех смотрела.
Гораздо больше Машу занимало собственное состояние. Она пыталась понять, что означает ее странное спокойствие, но понять не могла. Да это и не спокойствие было, а что-то прежде ей неизвестное. Какое-то неведомое существо то ли выжало ее, как лимон, то ли разломало на кусочки, как шоколадку. И теперь требовалось собрать себя в одно целое, но сил на это не хватало, а те, которые она в себе все-таки находила, глупо было бы тратить на ананьевскую любовницу.
Но Анюта, видно, считала, что теперь все должны направить усилия именно на общение с ней. Она долго и подробно о чем-то расспрашивала Ленку, из-за тягучей надменности ее интонаций Маша не могла даже понять, о чем именно, потом так же долго вызванивала какого-то техника и требовала, чтобы он пришел наладить кондиционер, который слишком сильно кондиционирует, по всему этому было понятно, что ей доставляет огромное удовольствие демонстрировать свою значимость там, где она впервые появилась два часа назад, все это было глупо и… Незатейливо, вот как. Маша вчера услышала это слово от Веры, а сегодня оно пришлось кстати.
