Слово это, «прижилась», почему-то засело у Маши в голове, и все время, пока добиралась до Сокола, теперь на аэроэкспрессе и метро с пересадками, потому что торопиться было уже незачем, она примеряла его к себе.
Прижилась ли она в Москве, было ей непонятно. Но что именно в Москве она прижилась, приладилась к себе самой, понятно было даже очень. Может, это надо было называть как-то по-другому, но, поднимаясь в темноте, под яркими августовскими звездами, к себе в мансарду, Маша чувствовала полное согласие с собой и знала, что исчезнуть оно уже не может.
Все уехали на выходные в Плес, а она осталась дома.
Хотя ее тоже звали, Вера особенно – заманивала левитановскими пейзажами, которые видны будут прямо из окна какого-то домашнего отеля, где кормят свежим творогом и чем-то еще свежим, что Маше совсем не повредит.
Случись такая поездка неделю назад, Маша отправилась бы в нее непременно. То есть не неделю назад, тогда она еще ждала, что ее куда-нибудь позовет Крастилевский… В общем, сейчас ехать никуда не хотелось, и она осталась в морозовском доме одна.
Одиночество не то чтобы радовало – радость вышла из нее, как гелий из проколотого шарика, – но было приемлемо главным образом тем, что не требовало разговоров. Она не могла сейчас представить человека, с которым ей хотелось бы поговорить. Даже Вера таким человеком не являлась, не говоря о ее сыне, невестке и двух подругах, которые поехали в Плес тоже.
Утро было солнечное, днем пошел дождь, а к вечеру солнце снова вышло на подернутое облаками небо, и сад засверкал, как алмазами осыпанный, и перистые листья ясеня стали тускло-прозрачны, как камень в Верином кольце, и ступеньки лестницы, на которой Маша сидела во время заката, согревали ее босые ноги.
За домом раздался какой-то резкий звук. Она поняла, что это хлопнула калитка, и вскочила со ступенек. Ну точно, калитку не заперла! Дура какая.
Вообще-то и Вера не всегда запирала калитку днем, да и забор был невысокий, а по фасаду и вовсе состоял из штакетника. Вера говорила, что когда-то в поселке были запрещены заборы выше метра восьмидесяти, а штакетник вдоль улицы был обязателен. С тех пор, конечно, все переменилось, но Вера ничего менять не стала, и забраться в ее двор нетрудно было даже при запертой калитке.
В соколянском образе жизни вообще было что-то деревенское, Маша уже привыкла к этому, как и все обитатели поселка. Но от того, что после ее вчерашнего вечернего похода в магазин калитка не была заперта всю ночь и неизвестно, кто в нее вошел, когда она дома одна, ей все-таки стало не по себе. Хотя скорее всего это пришла какая-нибудь соседка. За пионами, может, или что там Вера недавно в саду рассаживала.
Маша успела спуститься по наружной лестнице вниз, но дойти до калитки не успела: человек, вошедший с улицы, уже показался из-за угла. По инерции она сделала еще шаг вперед, оскользнулась на мокрой траве и остановилась, хватаясь за воздух, чтобы не упасть. Прислонившись плечом к обшитой серым тесом стене дома, перед ней стоял Крастилевский.
Он стоял и молчал, и смотрел на нее в упор. На секунду она почувствовала себя как кролик под взглядом удава. Но секунда и есть секунда, пролетела и исчезла. Да и кто знает, как себя чувствуют удав и кролик.
Наверное, Крастилевский понял, что Машина оторопь исчезла так же быстро, как возникла. Он всегда был проницателен в том, что касалось ее состояний, и всегда умел ими управлять. Она с удивлением заметила, что понимает это. А раньше не понимала. Не напрасной, значит, оказалась пощечина. Или не из-за пощечины стала она такой догадливой, а из-за последующих одиноких размышлений? Не важно!
– Маша, – сказал он, – я повел себя отвратительно. Извини меня.
– Всё?
Ее короткое слово совсем не прозвучало как прощение, и это Крастилевский понял тоже.
– Не всё, – сказал он. – Ты мне дорога. Я хочу, чтобы ты это знала.
«А я не хочу», – подумала Маша.
Капсула, в которую она сама себя заключила, оказалась тверда, как бронированное стекло. Жить в такой капсуле было трудновато, Маша за неделю убедилась. Но сейчас эта твердость оказалась очень кстати.
Читать ее мысли Крастилевский все-таки не умел. Или разучился? Как бы там ни было, он сделал шаг вперед и взял Машу за руку. Она попыталась отдернуть руку, но он не дал.
– Машенька… – Его голос дрогнул. – Я все понимаю. И, может быть, зря ожидаю прощения. Не прощай! Но я хочу, чтобы мы попробовали… Дай мне еще один шанс.
Неизвестно, стоит ли ей быть благодарной папе Генриху Морозову за внешность – за дурацкие медноватые пружинки на голове, в частности, – но за способность различать фальшь надо, наверное, благодарить именно его. Больше вроде не в кого ей обладать такой способностью.
– Зачем я тебе понадобилась? – изучая проникновенный взгляд Крастилевского, спросила она. – Маму развлекать?
