– Мсье, если у вас нет денег, вам не придется мне платить. Я медсестра, и мой долг – спасти вам жизнь. Я как-нибудь проживу без пары долларов, которые могла бы с вас получить. Как только проявятся симптомы бешенства, лечить вас будет поздно. Но если завтра вам вколют сыворотку, фатальных последствий не будет.
– Я ничего не понимаю в вашей тарабарщине, – проворчал Фильбер. – Одноглазый плеснул на рану виски, прижег ее – я чуть не окочурился от боли. Так что мне ничего не грозит.
Произнеся это, он скрестил руки на груди и гневно поджал губы. Жасент, растерявшись, вспоминала, чему ее учили в медицинской школе. «Рана находится далеко от головного мозга, это уже хорошо. Может статься, что заразной слюны в нее попало мало и инфекция распространяется не так быстро, как могла бы, – думала Жасент. – Но сыворотку ему нужно уколоть обязательно».
Пока она размышляла, Одноглазый подбросил в очаг дров, поворошил раскаленные угли и подвесил над ними на треноге помятый чайник с водой.
– Сделаю вам хорошего горячего чаю, – буркнул он, поглядывая на молодую женщину, у которой был озадаченный вид. – И плесну туда спиртного, это вас взбодрит. Слышите, какой на улице ветер? Лучше уж переночевать здесь.
Жасент почувствовала себя так, словно попала в ловушку.
– Нет, об этом и речи быть не может, – сухо возразила она. – Мой муж будет волноваться, и, кроме того, нужно сделать все, чтобы остановить заражение. Отвезите нас в Сен-Прим, вашего друга и меня, а там я найду способ завтра добраться до больницы – на санях, если потребуется. Кстати, мсье Жозюэ, вы и сами могли бы это сделать. Глупо было привозить меня сюда. Лучше было бы сразу доставить больного в Сен-Прим, откуда этим вечером идет поезд в Роберваль.
Одноглазый с выражением полнейшего бессилия воздел руки к небу, а потом, поморщившись, ткнул пальцем в сторону Фильбера:
– Этот дурень никуда не хотел ехать! Что же мне, надо было оглушить его и связать? Фильбер – парень крепкий, сами видите.
Жасент, которой все это надоело, наконец приподняла одеяло. Дипломированная медсестра была потрясена, увидев жалкую серую повязку, всю в странных отметинах, в самом центре которой виднелось пятно с четкими краями, отвратительного пурпурно-желтого оттенка.
«Рана сочится… Раскаленное железо обожгло мягкие ткани. Не обработанная специальным бальзамом, она осталась открытой и, должно быть, ужасно болит», – подумала женщина.
Раненый не сводил с нее недоброго взгляда. Жасент посмотрела на него в ответ, про себя снова посетовав на то, с каким упрямством некоторые отрицают достижения медицины и боятся попасть в больницу.
– Мсье Жозюэ, мне понадобится горячая вода. Я обмою пациенту рану, а потом наложу на нее свежую повязку.
Фильбер испустил отчаянный вопль.
– Нет! Не прикасайтесь ко мне! Не надо меня лечить, лучше уж поедем. Я согласен, чтобы меня увезли отсюда, но только к моей сестре, никуда больше. Ты меня слышал, Жозюэ? Собирайся!
– Никуда вы не поедете, пока я не сменю тряпку, которой перевязана ваша рана, – сурово отрезала Жасент. – Отвезти вас к сестре? Но где она живет? Наверняка в самой чаще леса?
– Она живет в вашем треклятом поселке, в Сен-Приме, – надменным тоном отозвался Фильбер. – Ее зовут Матильда… Я хочу, чтобы меня отвезли к Матильде, только к ней.
Сидони Клутье еще раз посмотрела на себя в зеркало, висящее над мойкой в кухне ее деда. Фердинанд Лавиолетт, молча наблюдавший за девушкой, дал волю своему дурному настроению:
– Мне это не по нраву, внучка. На кого ты теперь похожа? А ведь какие у тебя были чудесные волосы…
– Дедушка, такая теперь мода! Половина женщин в стране носят такие же стрижки. Иначе как бы я смогла носить шляпку-клош? И вообще, я считаю, что мне очень идет. Я спросила у Журдена, что он думает по этому поводу – позавчера, когда звонила ему с почты, и он со мной согласился.
– Твой жених готов по струнке ходить, лишь бы ты была довольна! Он тебе перечить не станет, – проворчал старик. – В мое время женщины носили длинные волосы – заплетали их в косы или укладывали в шиньон.
Упреки деда не произвели на Сидони ни малейшего впечатления. Ей новая стрижка очень нравилась. Темно-каштановые кудри обрамляли лицо с изысканно-тонкими чертами, прямым носиком и большими зелеными глазами. У Сидони был высокий лоб, брови вразлет и темно-розовые губы в форме сердечка.
– В Робервале у меня могут появиться новые клиентки, дедушка, и, глядя на меня, они не должны подумать, что я отстала от моды. Кто тогда поверит в мои таланты?
Девушка повернулась на каблуках, с сожалением отрывая взгляд от зеркала. На ней было прямое платье из серой шерсти, украшенное ниточкой бус из искусственного жемчуга, и белый жилет. Тонкие щиколотки были обтянуты белыми чулками. Этот наряд казался старому Фердинанду столь же фривольным, как и ее стрижка.
– Ты уже не носишь траура, – буркнул он. – Это неправильно. Прошло всего семь месяцев, как умерла наша Эмма…
