Я нетерпеливо схватила эти футляры, но поначалу мне долго не удавалось открыть их. На металлических трубочках были выгравированы какие-то символы, некоторые из них были мне знакомы, хотя слегка и отличались от тех, что я видела много лет назад. На концах трубок весьма отчетливо были вытиснены узоры, и казалось, они гораздо меньше повреждены временем, чем сам футляр. Витая изящная надпись изображала руны, но я не могла их прочесть. Руны были обрамлены, словно каемкой, мелкими, но очень отчетливыми изображениями меча, скрещенного с колдовским жезлом. До сих пор я никогда не видела сочетания этих двух знаков, потому что в Эсткарпе жезл был символом колдуньи, а меч – символом воина, и не подобало, да никому бы и в голову не пришло, рассматривать их в единстве.
Старательно изучая рисунки, я вдруг заметила едва различимую трещинку, с помощью которой можно было открыть футляр, и после изрядных усилий трубка туго поддалась. Велико же было мое разочарование, когда я обнаружила, что, хотя содержимое футляра не повреждено, прочесть я все равно ничего не могу. Очевидно, это были записи какого-нибудь Великого, из тех, что взбаламутили некогда Эскор, и он нарочно придумал эти руны, чтобы никто не проник в его тайны.
В начале и конце каждого свитка перекрещенные меч и жезл были изображены в цвете, очень ярко и отчетливо: красный меч и зеленый с позолотой жезл. И это окончательно убедило меня в том, что предмет, который я держу в руках, не принадлежит Тьме, ибо эти два цвета – зеленый и золотой – однозначно подвластны добрым силам.
И еще раз манускрипты удивили меня, когда я обратила внимание на одну деталь, которую не заметила на узорах футляра: на рисунках меч перекрывал жезл, как будто изобразивший это намекал – главенствует воин, и воин руководит Даром, ведет его за собой, а не наоборот. Ниже широким пером были написаны буквы, и в этом, наверное, заключался какой-то смысл; по крайней мере они явно означали какое-то слово, но было ли это имя человека или название местности, я не знала. Я повторила это слово вслух несколько раз подряд, надеясь, что, может быть, звуки воскресят в моей памяти что-нибудь.
– Илэриэн!
Нет, оно ничего не значило для меня, и я никогда не слышала его от Ютты. Но она так мало рассказывала мне о своем прошлом, будучи до предела поглощена моим обучением. Разочарованно вздохнув, я скатала оба свитка и вновь убрала каждый в свой футляр.
Я присела невдалеке, положив руки на поверхность дымчатого кристалла, вопреки всякой логике надеясь, что почувствую тепло под ладонями, когда он вспыхнет, и я смогу в нем, как в зеркале, увидеть то, что так хочу знать. Но ничего не происходило, и тогда я вновь заглянула в сундук, где лежал еще костяной жезл, который я знала не только на ощупь; подобные жезлы власти слушались только того, кому принадлежали.
На пятый день, не спрашивая разрешения, в мой шатер уверенно вошли две женщины. С собой они несли тяжелый кувшин с горячей водой и миску для умывания. Вслед за ними вошла третья, через ее локоть была перекинута какая-то одежда, а в руках она держала большой поднос с флаконами и коробочками.
Если две первые женщины, что принесли кувшин и миску, были женами простых охотников, то третья, с одеждой и подносом, являлась второй женой Айфенга, ее звали Айлия. Она была очень юна, почти ребенок, но держалась чересчур заносчиво и высокомерно; ее маленькие груди были разрисованы аляповато, с такой безвкусицей, что это на редкость вульгарное зрелище производило более неприятное впечатление, чем узоры и рисунки у других женщин.
Она злобно взглянула на меня; с тех пор как Ютта сделала меня своей ученицей, никто не смотрел на меня так. Она выпятила губы вперед, изображая недовольство, и окинула меня долгим оценивающим взглядом, ничуть не скрывая враждебности.
– Пора, – первой нарушила она молчание, и я подумала, что она с трудом сдерживает злобу; будь ее воля, она бы еще не так обращалась со мной. Я не задала ни единого вопроса. – Мы несем старуху в ее временный дом, мы оказываем ей честь…
Почти ничего не зная об их обычаях, я сочла за лучшее повиноваться. Женщины вымыли меня принесенной ими горячей водой, в которую бросили полную пригоршню мха; он разбух, и получилось нечто вроде губки, источающей слабый запах, не то чтобы неприятный, но странный.
Впервые за все это время я не надела кожаных штанов и меховых шкур, что носила обычно. Меня облачили в то, что принесла Айлия, – в длинную широкую юбку из ткани, как мне показалось, очень старой, но прошитой металлическими нитями, – вероятно, они и помогли ей сохраниться. Нити образовывали кружевной узор, похожий на листья папоротника, однако они настолько потускнели, что рисунок был едва заметен и его можно было разглядеть, только тщательно присмотревшись. По подолу шла кайма все из той же металлической нити темно-синего цвета. Широкое тяжелое полотнище оканчивалось где-то на уровне лодыжек, и я чувствовала, как юбка тянет меня к земле.
