Но для этого я должна пожить в тишине и покое и осознать, какая часть Силы вернулась ко мне, а все происходящее сейчас выглядело так, словно меня не хотели признавать.
Во всяком случае, колдунья-то уж наверняка не может признать Айлию равной себе, не важно, что она жена вождя племени, – это было бы огромной ошибкой. Для начала необходимо сделать нечто такое, что внушит ей страх, иначе я лишусь даже того небольшого преимущества, какое имею.
Я стремительно повернулась, чтобы взглянуть этой девице прямо в глаза, и голос мой был суров и резок, когда я спросила: «Что ты хочешь, девочка?» Я подражала интонациям Ютты, ей приходилось иногда разговаривать свысока; таким же тоном Владычицы Эсткарпа ставили на место какую-нибудь новенькую в Обители Мудрейших, если она слишком много позволяла себе и мнила о себе больше, чем была на самом деле.
– Я та, кто может сидеть рядом. – Айлия не выдерживала моего пристального взгляда и выказывала явное беспокойство, но ответ ее был дерзок, в нем звучал вызов: «Я – рядом с тобой».
Мне следовало бы побольше знать о том, что она собой представляет, тогда бы я лучше подготовилась. Теперь же я могла полагаться лишь на свою интуицию, а она подсказывала одно: во что бы то ни стало мне необходимо сохранять превосходство над остальными членами племени.
– Ты так разговариваешь, девочка, с Той, кто видит впереди? – холодно спросила я.
Я сознательно не называла ее по имени и обращалась так, будто вовсе не знаю его, ибо подобный пустяк, конечно, недостоин моего внимания. Мне хотелось таким образом унизить ее в глазах других. Может быть, я и совершала ошибку, превращая ее в своего врага, но она никогда не относилась ко мне дружелюбно, я это почувствовала с самого начала, с нашей первой встречи, а теперь и вообще было ясно, что я потеряю гораздо больше, если начну заискивать перед ней.
– Я говорю с той, кто нуждается во мне, в том, чтобы я была рядом, – начала она, но тут в шатер кто-то вошел.
Я присмотрелась – это была пожилая женщина, она передвигалась с большим трудом, опираясь на руку молодой девушки, груди которой не были разрисованы узорами, а лицо портило ярко-красное клеймо на щеке. У старухи на затылке топорщился пучок седых волос, некогда выкрашенных в красный цвет, теперь там блестели грязно-серые нити. Ее и без того круглое лицо было к тому же опухшим, неуклюжее тело заплыло жиром, груди висели, как две подушки. Это была не естественная полнота, а болезненная опухлость, бросались в глаза и другие признаки нездоровья, и я даже удивилась, почему – во всяком случае, за те недели, что я здесь, – она ни разу не обращалась к Ютте за помощью.
Две женщины, сидевшие до этого возле двери, стремительно вскочили и, подтащив вперед свои подушки, сложили их одну на другую, соорудив сравнительно удобное и высокое сиденье для пришедшей: ей было трудно стоять на ногах.
С помощью сопровождающей ее девушки она с великим трудом опустилась на это сиденье, а усевшись, несколько минут не могла выговорить ни слова от мучительной одышки, лишь приложив обе руки к своей огромной груди, страдальчески морщилась от непереносимой боли… Она сделала Айлие знак приблизиться, и та повиновалась, передвигаясь боком вдоль стены. Выражение ее лица стало еще угрюмее и капризнее, вот разве что легкая тревога, с которой она появилась передо мной, превратилась в откровенный страх.
Старухина служанка встала сбоку от нее так, чтобы ей было удобно наблюдать и за мной, и за своей хозяйкой.
– Это, – голос ее был едва слышен из-за свистящего, хриплого дыхания хозяйки, – Аусу из шатра вождя.
Я вскинула руки и сделала жест, похожий на движение сеятеля, разбрасывающего семена, – я переняла его у Ютты, и он означал, что я согласна продолжать беседу.
– Аусу, мать мужчин, правительница шатра вождя, желает тебе благ больше, чем все люди на свете могут удержать в руках.
Казалось, тяжело вздымавшаяся грудь больной почувствовала какое-то облегчение, дыхание стало спокойнее, и вдруг я подумала о том, что она единственная из всего племени не провожала Ютту к месту ее последнего упокоения. Теперь было совершенно понятно почему: ее огромный вес и нездоровье сделали бы этот поход мучительным для нее.
Наконец она раздвинула свои полные губы и заговорила сама:
– Ютта сказала Айфенгу, что оставляет тебя вместо себя, чтобы ты охраняла наши пути. – Она замолчала, словно дожидаясь от меня подтверждения.
Отрицать я не стала:
– Так сказала Ютта.
Это было чистой правдой, но ни в коем случае не значило, что я согласилась с повелением колдуньи и отказалась от права распоряжаться собственной судьбой.
– Так же как это было с Юттой, ты ныне переходишь в распоряжение Айфенга, – продолжала Аусу. Ее голос прерывался, она задыхалась, хрипела, и нелегко было разобрать слова, каждое буквально со свистом вырывалось из ее губ и стоило ей ощутимых усилий. – Я пришла сказать тебе: ты, какая ты есть, будешь главной в шатре Айфенга.
