Женя слушала, затаив дыхание и стараясь ничего не упустить; она действительно интересовалась искусством, а к науке и тем, кто ей занимался, испытывала странный трепет и уважение. Зачастую она не понимала и половины слов, услышанных на лекции или в фильме, но интерес её не угасал никогда; она легко поддавалась влиянию, её мнение часто менялось, и многому она готова была поверить на слово; изредка Женя замечала свою неуверенность в том, что хорошо, а что плохо, в том, чтό ей по-настоящему нравится, но бόльшую часть времени считала, что разбирается в жизни и в людях. Услышав же то, что сказал Роман, интуитивно Женя согласилась с ним, потому что его теория колебаний нашла отклик в её душе и показалась простой и верной; это одновременно и напугало её, и вдохновило. Жене были знакомы понятия «постмодернизм», «модернизм», но загадочная приставка «мета» и термин, применённый к современности, удивили её.
— Как вы сказали, — переспросила она, — «метамодерн»? Я правильно поняла, что это означает, что мы колеблемся?..
— Да, метамодерн. Условно говоря, не мы колеблемся, а наше сознание, наши вкусы, мнения колеблются, если можно так сказать. Представьте себе ребёнка, который то плачет, то смеётся, а иногда и то, и другое одновременно. И каждое из этих переживаний одинаково глубокое. Да и ещё: это ребенок, знающий о мире очень мало, но постоянно задающий вопросы, порой до смешного наивные, а порой — иногда одновременно — невероятно серьёзные; ребенок, который хочет узнать как можно больше — и узнаёт, но тут же, возможно, и забывает спустя пять минут. Отчего, тем не менее, не перестает интересоваться и вновь задавать вопросы. И даже больше: представьте себе «вечного ребенка», то есть такого, который никогда не вырастает; он останется в этом состоянии навсегда. Вот, что такое метамодерн. Возможно, даже и так: ребёнок как символ ещё только грядущего, далёкого будущего, предвестник появления «всечеловека»: ему как ребёнку доступны будут и наивность, и серьёзность, он всё будет знать и во все явления мироздания проникнет своим разумом — и одновременно сохранит детскую непосредственность и открытость, доброту. И он станет как бы выше всего, и обретёт истину. Это всё нам ещё только предстоит узнать — а, может, и не нам. Думаю, это лишь зарождение, самое начало чего-то принципиально нового.
— Но… разве тогда не получается, что сейчас мы… нигде? Если мы где-то между — то что же мы представляем из себя?
— Это очень хороший вопрос, — привычно улыбнулся Роман. — На него ни у меня, ни у кого-либо сейчас нет и не может быть однозначного и верного ответа. Это станет понятно лишь спустя много лет. Пока можно лишь повнимательнее присмотреться к окружающему нас миру и подумать, действительно ли мы, как маятник, вечно где-то между одним и другим, или же мы всё-таки осуществляем некое движение в какую-то одну сторону, попутно колеблясь в тысячи других сторон.
— А искусство?..
