В тот безрадостный день снег не шёл, но дул пронизывающий ледяной ветер. Московские улицы, как и всегда в такое время, были серы, печальны, грязны; машины неслись по Крымскому мосту через Москву-реку, унылые, смотрящие вниз пешеходы недовольно закрывались шарфами и капюшонами от жутких порывов ветра, особенно сильных на открытом пространстве, над рекой. Роман шёл, думая, как тяжело ему каждый раз даётся пережить зиму; пять месяцев мрака и холода даже его, внешне спокойного и безразличного, делали совсем уж угрюмым и даже грубым в общении с людьми. Зимой он почти совсем не улыбался, ходил бледный, как тень, читал больше обычного, от чего начинали болеть глаза, много писал различных эссе и статей; теперь же, когда наступил первый для него год, в который он не учился, а работал, всё казалось особенно странным и непривычным. Роман вёл свой спецкурс в университете, студенты обращались к нему с вопросами — и к этому он быстро привык, потому как и во время учёбы активно участвовал в конференциях, круглых столах, и выступать с лекциями было для него не в новинку. Но теперь действительно началась та самая взрослая жизнь, о которой прежде он только слышал; Роман давно уже ждал её и работу свою любил так, как мало кто любит в целом мире — и всё-таки ему казалась сном и эта новая жизнь, и преподавание, и он сам — внезапно переставший быть студентом; а чёрно-белая зима с постоянной ночью, прекращающейся лишь на несколько часов, как бы в шутку, уступая место бледному и мрачному дню, только усиливала это странное болезненное ощущение, что всё — какой-то сон. И по Крымскому мосту он двигался, тенью среди таких же теней, сомневаясь порой в реальности окружающего мира и спрашивая себя: не сплю ли я? Встал ли я этим утром, или до сих пор лежу в постели под зимнюю колыбельную серого света и звона обледеневших веток за окнами и вижу сон, как иду по этому мосту?..
Картинка, точно как и бывает во сне, изменилась вдруг до неузнаваемости, и Роман обнаружил себя уже стоящим у входа в главный выставочный зал. Прежде чем зайти туда, он задержался секунду в дверях, концентрируясь на странном волнении, на предвкушении того, как вскоре мысли станут течь медленно и спокойно, оставив в отдалении весь мир с его заботами и всю тяжесть, по мере того, как он будет переходить от одной картины к другой; он знал, что особенная печаль, которую — именно такую — ничто другое вызвать не способно, окутает его сердце, как и всегда бывало; с этой мыслью, ничуть не смущаясь своих чувств, которые в другом человеке он сам назвал бы сентиментальностью, Роман шагнул в зал.
Он подошёл к первой картине, висевшей ближе всего ко входу. Это была «Веранда, обвитая виноградом» Щедрина. Разноцветные солнечные блики, весёлая игра света на летней листве, воздушные краски уносили в какие-то дивные миры, и Роман привычно удивился тому, насколько нужно было любить жизнь, насколько красиво видеть её, чтобы изобразить именно так. Его собственной любви к красоте было бесконечно далеко до той степени чувства, которая трансформирует его в созидательную силу, вызывая потребность воплотить неясные переполняющие ощущения в реальность, в физическую форму.
Замирая напротив каждой картины, через некоторое время Роман остановился перед «Кукольником» Брюллова, которую особенно любил; она даже была ему дорога. Порой Роману казалось, будто бы он сам написал её. Она словно отражала его мироощущение. Лицом Роман не был схож с человеком, изображённым на картине, но во взгляде тёмных глаз ему чудился свой собственный взгляд, какая-то таинственная сила, загадочная печаль и одновременно мрачная ирония отражались в нём; возможно, ничего этого и не было там, но Роман видел именно так. Он знал, что Кукольник — фамилия русского писателя и что картина — его портрет, но гораздо больше нравилось ему думать совсем о другом: Роман представлял себе — вернее, он именно так и только так воспринимал эту картину, — что на ней изображён актер кукольного театра, хитрый, таинственный кукольник.
На следующие полчаса Романа притянула к себе стена, на которой поместились все основные работы Куинджи. То, как этот художник владел мистической силой делать пейзажи светящимися, было непостижимо, и Роман просто пропускал этот свет, льющийся с полотен в помещение, через себя, и всякий раз от этого света ему самому становилось как-то легче, светлее, спокойнее. Лазурный «Крым», магическая «Лунная ночь», фантастический зелёный цвет травы на «После дождя»… Роман засмотрелся на эту картину и вновь дал волю фантазии: он отлично знал, что изображён день и трава освещена лучами солнца, пробившимися через тяжёлые грозовые тучи; но ему нравилось представлять, что на картине изображена ночь — и тогда становилось непонятно, что же является источником света. Тогда ярко-зелёная, освещённая словно электрическим фонарём трава начинала казаться мистической. Роману обязательно вспоминалась «Империя света» Магритта, и ему хотелось видеть в картинах Куинджи такую же мистику.
