Колебания полностью

Лера мгновенно оживилась: ей непременно хотелось разговорить Романа; как и всякая девушка, она любила загадки, и в глубине души имела самую обычную, банальную, свойственную множеству женщин мечту спасти кого-нибудь — человека непременно хорошего, с добрым сердцем, и мрачного лишь потому, что он несчастен. Лера, конечно, делала вид, что не замечает эту мечту и что её вовсе не существует, но однако ж мечта, если и не оказывалась сильнее и значимее природной Лериной доброты и изначальной любови к каждому, всё же присутствовала. И Лера ответила:

— Мне очень нравится, его картины такие особенные, очень русские. А я люблю всё русское, — и она снова мягко улыбнулась, произнеся эту фразу совсем без излишнего пафоса, без наигранного патриотизма, так, что любой невольно поверил бы ей.

Роман же не относил себя ни к истинным патриотам, ни к тем, кто ненавидит страну, и в отношении политики занимал нейтральную позицию. Он как-то прочёл в одной книге, что настоящего русского либерала не существует — и тут же, возмутившись, как будто даже из протеста, хотел решить, что как это — нет, когда есть! Он-то и есть тот самый русский либерал… — но даже и на это его не хватило. Везде он видел одну и ту же обыденную грязь и с горечью сознавал, что никакая политическая система не может быть идеальной. Роман, кроме того, не сильно любил человечество вообще, потому и некоей любимой страны у него не было. Сравнивая, к примеру, жизнь в России с жизнью в какой-нибудь Норвегии, вновь и вновь он приходил к одному и тому же выводу, что шансы его умереть от скуки там возросли бы в несколько раз; думал он об Италии — но и там, признавался Роман сам себе даже с некоторой жалостью, ему не хотелось бы жить — в силу разницы в менталитете, в силу слишком большой открытости жителей. Парадоксальным образом, хотя он и должен был бы непременно считать, что в его мрачности виновата страна и окружающие, и мечтать уехать как можно быстрее и как можно дальше, он, однако, если и винил кого-либо в чём-либо, то лишь самого себя, — и несмотря на весь тот список проблем и минусов, который следовало бы существенно сократить, Роман чувствовал, что Россия подходит ему более, чем все остальные страны. В «русскую идею», «особенность» и уж, тем более, в «богоизбранность» он, разумеется, не верил. Одним словом, если уж и заходил с Романом разговор о политике, то как правило даже и собеседник начинал ощущать такое бессилие и скуку, что предпочитал поскорее сменить тему.

Услышав Лерины слова о том, что она «любит всё русское», Роман не почувствовал ни злобы, ни симпатии, а даже если и вообще почувствовал что-либо — тут же заставил себя сделать вид, что ему нет никакого дела до её ответа. Ни знакомиться с ней, ни уж тем более продолжать диалог никоим образом не входило в его планы, и Роман всё отчётливее и всё безысходнее злился и на себя, и на неё за то, что ещё стоял с ней рядом, задавая, к тому же, вопросы. Твёрдо решив, наконец, молчать, он тут же произнёс:

— Конечно, он передаёт это настроение — такое фольклорное, русское, сказочное.

— Да, мне особенно нравится вот эта картина, — тут же подхватила Лера и указала на картину «Иван-царевич на Сером Волке», — вглядитесь в их лица, в одежду, в этот лес, в морду этого зверя, в его глаза. Смотрите, как он скачет через деревья, покрытые изумрудным мхом. Куда он несёт их, как вы думаете? — Лера произносила всё это по-прежнему с улыбкой, без тени кокетства или наигранности, она как будто рассуждала, неторопливо описывая то, что видела. Её голос интонационно выделял главные слова: лица, лес, зверя, так что любой бы смог тут же представить себе эту картинку. Роман же, видящий её прямо перед собой, невольно улыбнулся, слушая это описание. Он тут же скрыл эту случайную улыбку, но Лера, всё время поглядывавшая на него, успела заметить. Роман ответил:

— Я думаю, Васнецов уловил совершенно удивительное настроение. Он как будто сфотографировал сказку: ухватил момент, запечатлел их лица, этого волка с высунутым языком, совершающего скачок. Он так мастерски передал именно то, как они несутся сквозь сказочное пространство — её волосы разлетаются от ветра, а лапы волка оторваны от земли. Ещё секунда, и кадр уже переменится, а Васнецов остановил его навсегда… И самое главное — глядя на картину, мы и вправду забываем, что она нарисована и придумана, мы воспринимаем её как момент, запечатлённый на холсте, но который будто бы действительно был в жизни, настолько она реалистична. И одновременно сказочна, — Роман договорил и сразу, вновь сам не понимая, как это он высказал Лере вдруг свои настоящие мысли, свои непосредственные впечатления, ощутил какое-то едкое стыдливое чувство, и ему захотелось закрыться, заслониться чем-нибудь.

«Ради какой такой цели он изо всех сил старается быть похожим на старика…» Лера повернулась к нему и спросила:

— Вы часто ходите в музеи?

Он всё ещё смотрел на картину.

— Да, я стараюсь не пропускать ни одной выставки. Это связано с моей работой.

— Вы художник? Или искусствовед?