Колебания полностью

— Так что же мы видим, наблюдая? — вновь заговорил Роман с воодушевлением. — Что запутавшееся в самопиаре поколение породило тысячи поэтов сети; что каждый из них сумел найти собственную аудиторию; что творчество их вызывает споры и обсуждения, а значит — создаёт им рекламу; и всё же — что души тысяч людей обнаруживают в себе изначальную тягу к прекрасному, к миру слов, к созиданию; что вновь невероятное количество людей интересуется всем, что связано с литературой, и кто знает — однажды из девочки, восторгающейся ветром, звёздами и небом, дымом сигареты и закатом цвета карамели, вырастет большой писатель или поэт — простите, писательница или поэтесса, если угодно. Вы пролистаете её наивные стишки, состоящие сплошь из поэтических штампов, плюнете, презрительно усмехнётесь — а она вырастет, поступит в университет, прочитает массу книжек, затем сама плюнет, перечитывая свои детские стишки — и вот тогда вдруг напишет нечто удивительное. Кто может поручиться, что этого не произойдёт?.. Я, в общем-то, лишь о том говорю, что явление это — интернет и сетевая поэзия — хорошо по своей сути, сколько бы графоманов оно ни явило миру… И после этого говорят — «литература русская умерла!» Да как же умерла, если она прямо у вас под носом ежесекундно создаётся? А вы и не замечаете! Вы ищете нового Достоевского? Ищите, друзья, ищите, но никогда не найдёте! Время умчалось вперёд с тех пор, как Фёдор Михайлович творил свой художественный Петербург, и теперь самый язык изменился, самое сознание людей… Литература не умерла — она изменилась, она по-прежнему необходима людям — как пишущим, так и читающим — и едва ли глубины и силы в ней меньше, чем было; новый век поставил перед нами новые вопросы — о нас самих — и ответы на них ищутся, иногда даются — что же тут удивительного, что всё это отличается от прошлого? И кто сказал, что не появится новых имён?..

Мы родились в эпоху кризиса, исчерпанности — нам казалось, что всё уже было, всё самое гениальное уже создано кем-то до нас, и это мы столько лет внимательно изучали в школах, но что если предположить — мы преодолеваем кризис, незаметно для самих себя, благодаря всем тем явлениям — массовой ли культуры или же субкультуры — которые многими критикуются, не воспринимаются всерьёз — и не только старшим поколением, но и некоторыми нашими ровесниками? Что, если через десяток или несколько десятков лет возродится — переродится — русская литература, живопись, музыка, кино и появится даже что-то ещё — на границе жанров? И нам выпала, можно сказать, честь стоять у истоков этого перерождения, подготавливать почву для него, переосмысливать прошлое, в чём-то смело перешагивать через него и не соглашаться — никогда не соглашаться с навязчивой мыслью начала XXI века, что всё уже было создано когда-то и кем-то. История не должна душить нас тем ошеломляющим впечатлением, которое она производит, мы должны лишь вобрать её в себя в полной мере и сказать — мы сотворим новое, не похожее ни на что и прекрасное.

Но если говорить более строго, если вспомнить о недостатках… Извольте. Разве не означает всё только что сказанное мной, что теперь почти каждый из нас в глубине души чувствует себя создателем, способным привнести в мир нечто принципиально новое, — именно он снимет гениальный фильм, напишет роман, который перевернёт судьбы, нарисует картину, запишет альбом. И технологии дают нам для этого все возможности. Но что же получается — растущее самомнение вкупе с тайным недовольством и неудовлетворением, завистью; попытки, приносящие множеству лишь горькое разочарование; всё предоставлено на суд толпы — и хорошо, казалось бы, но — избыток всего, копии копий — и среди этого почти невозможно отыскать нечто действительно талантливое; нам словно кто-то внушил, что мы можем всё, можем всего достичь — и это замечательная внутренняя установка; но нам забыли напомнить, что настоящим талантом обладает не каждый. И мы не желаем признавать это.