Это была девушка.
Терракотовый, вышитый светлыми нитками платок свободно лежал на густых каштановых волосах, рассыпанных волнами по плечам.
Девушка вышла быстро, несколько торопливо, но в то же время лицо её, освещённое желтоватыми фонарями, казалось спокойным, и будто само светилось тихим сиянием. Она была одновременно и взволнованной, и совершенно умиротворённой. Так чувствует себя человек, мучаемый каким-либо вопросом, но знающий, что совесть его чиста, поскольку он предпринял уже всё возможное для разрешения этого вопроса.
Она едва заметно улыбалась чему-то, и тревожно, и радостно, пару минут ещё стоя у самой церкви, а затем перекрестилась три раза, склонив голову, и, не снимая платка, легко, невесомо, будто ангелы подхватили её и понесли, отрывая от земли, ушла по заснеженному тротуару в направлении высотных жилых домов, тёмными прямоугольниками возвышающихся вдалеке.
Чем больше она работала, чем дальше уносилось время, тем нестерпимее беспокоила Леру необходимость и — казалось — невозможность понять и почувствовать, на своём ли она пути и верно ли всё, чему посвящает она каждый свой день. «Кем же мне быть, Господи, кем мне быть?», спрашивала она душой в миллионный и тысячный раз и не находила ответа. «Подскажи мне, выведи, точно за руку, из сомнений и беспокойства; я хочу знать, для чего рождена, — для чего Ты меня сотворил». И всё ей казалось, в недоумении и испуге, что Он стал глух, вдруг покинул её, отвернулся. Она не гнала эти мысли прочь, едва лишь заметив их; она вглядывалась в них с интересом, с настороженным любопытством, прислушивалась к себе — так ли это? Правда ли? И тогда слышала, как что-то шепчет, что это обман; кто пытается обмануть её? Её же собственный страх, неверие, слабость? Лера не знала; и она продолжала искать ответы,
«Ты дай же мне сил осознать, для чего я и кто я; я столько об этом просила — но всё ещё путаюсь, сомневаюсь, не знаю. Я всё здесь люблю — всё, что есть в Твоём мире прекрасного; но где в точности мое место среди всего этого?»
Лера шла к своему дому, ещё видя прямо перед собой службу, на которой побывала, чувствуя запах ладана и слыша пение; ей становилось легко и светло от этого, и только одно было огорчение — молиться искренне и по-настоящему в церкви у неё всё ещё не выходило. Она и сама не верила тем словам, что произносила, она стремилась прочувствовать их, но никак не могла.
И всё-таки что-то тянуло её возвратиться — снова и снова; что-то как будто звало, направляло, не отпускало и просило вернуться. И она возвращалась — к пению, к свету, к бликам свечей на золоте, к чудесному запаху, который один, казалось, способен был очистить и излечить душу.
Шагая по тротуару вдоль автомобильной дороги, Лера стала вспоминать вдруг сон, приснившийся ей в ту ночь — странный, чудной. Что же он значил? Ей снилось, что она идёт по широкой асфальтовой дороге, рассекающей на две части густой и дикий лес. Стоит пасмурный, но светлый и тёплый летний день. Лера идёт зачем-то по этой совершенно пустой дороге, но страха не чувствует, а знает лишь, что так нужно. Лес шумит ветром, издалека доносящим пение птиц, и ни зловещей напряжённости, ни угрозы не мерещится Лере в окружающем мире, и она идёт всё дальше и дальше, и кажется, что и впереди, до самого горизонта, будет одна и та же ровная дорога, зелёный лес и солнечное тепло. Но вдруг справа что-то светлое мелькает среди пышной зелени. Прищурившись и в нерешительности замерев на секунду, Лера делает затем шаг в сторону и с широкой асфальтовой дороги сворачивает в лес. Ступив на мягкую землю, покрытую еловыми иголками, она замечает мельком, что это приятнее, чем чувствовать под ногой асфальт. Через несколько шагов, раздвинув сплетённые еловые ветви, она видит перед собой возвышающийся над землёй вроде как небольшой холм, похожий на землянку, но будто каменный. Подойдя ещё ближе, она видит деревянную дверь в этом белом каменном возвышении, а, открыв её, лестницу, ведущую вниз, — точно как бывает в подвалах. Изнутри веет сыростью и холодом, а солнечные лучи будто бы поглощаются непроницаемым мраком, совершенно не освещая его. Но Лера, слегка наклонившись, переступает порог, ничего не боясь.
