Что-то всё сдвигалось и перемещалось в её душе, сталкивалось и менялось местами, и она почти что физически это чувствовала. «Но двадцать восьмого же… Пасха», — проносились мысли, пока голос в трубке всё говорил и говорил. — «В ночь на воскресенье ведь служба на которую ты твёрдо решила пойти… Помнишь ведь? Дала себе обещание. Перестать освящать куличи и яйца по доброй традиции, а сделать, наконец, что-то помимо этого… Ты же решила…» Но что-то уже врывалось в эти мысли и не давало им не то что усилиться, а даже и просто спокойно вытекать друг из друга; что-то уже их путало, и разводило в разные стороны, и направляло совершенно не туда… «Но мы столько времени уже репетируем, и я ещё в школе мечтала сыграть эту роль. „Гроза“!.. Разве правильно отказаться теперь? Или что это — новый этап, искушение, скрытая проверка — или же знак? Знак, что…»
— Хорошо, понимаю, — уже отвечала она, улыбаясь. — Конечно же, я смогу…
«Ну и где же — хоть капля стыда, хоть бы едва заметный упрёк моей совести, если она ещё есть! Где же всё это? Только что я отказалась от Пасхальной службы в пользу спектакля! В пользу игры и сцены! Разве это правильно?.. Я всегда непоследовательна, не исполняю данных самой же себе обещаний, тем более — таких обещаний! И главное — не ощущаю, совсем не ощущаю вины… „Хочешь быть для людей полезным?“ — О, да разве я могу! Я, которая и в себе разобраться не в силах. Какую я принесу им пользу, чему научу?.. Если единственное, что у меня получается и что я люблю, — это играть!..» — Лера остановилась. — «Единственное? Подожди, но как же единственное?.. Нет, ты имела в виду,
Мысли её уже хотели вернуться в извечный круг, начинающийся с подобного вопроса, и вновь пронестись по нему: только ли оттого, что это легко? — нет, я люблю это. — но если это слабость, через которую нужно переступить, если твоё место не там? — но что-то меня смущает в этом, я люблю жизнь… И так далее, и так далее, хотели закружиться мысли, не позволяя Лере отыскать выход, — но вновь что-то их спутало и разбросало.
И внезапно явилась абсолютная ясность.
Лера стояла посреди белоснежного тротуара. Вдалеке дрожащими огоньками обозначилась автострада. Мимо проходили люди, огибая Леру с нескрываемым недовольством, а она улыбалась в ответ, как чудачка.
Это всегда в ней было, и всё вело — незаметно, неявно — лишь к этому.
Несмотря ни на что и после всего — актёрство. Вот, где ей место. Почему так ясно она увидела это лишь теперь?
Выступать посредником — транслировать в мир эмоции, чтобы никто не застыл, превратившись в камень, чтобы сердца людей были полны, а на глазах у них выступали слёзы. А вера в Бога — вот, как будет она проявляться здесь, на Земле, вот, чем она сможет помочь, вот, как сотворит добро. Лицедейство и грех — она справится, она сможет сохранить в душе силу и свет, и они защитят её.
Всё — к любви.
Лёгкий ли это путь?
Электронный календарь на маленьком круглом столике, стоящем справа от постели, показывал одиннадцатое апреля. Солнце лилось в окно косыми лучами и, проходя сквозь старые тюлевые занавески, рисовало узоры на полу. Через приоткрытую форточку прохладный ветер шевелил эти занавески, отчего узоры оживали и двигались. Стрелки часов замерли на десяти часах. Во всей квартире стояла совершенная тишина.
Максим глубоко вздохнул во сне и чему-то рассмеялся. Он пошевелился, смял одеяло и резко открыл глаза, в первую секунду не понимая, где находится. Он сел в постели, и, когда память, а вместе с ней и способность анализировать собственные ощущения, вернулись к нему, он понял, что что-то было не так, как прежде. Максим прислушался, оглядел комнату.
