Колебания полностью

Об этом — о современном литературном мире, обо всех его несовершенствах, уродствах, немногочисленных достоинствах и собственных, смутных и робких ещё, надеждах что-то в нём изменить — Яна думала, вероятно, даже больше, чем следовало. Но однажды, не раз упрекнув себя же саму в зависти и предвзятости, насмотревшись сполна на чужое и поразмышляв над тем страхом, который вызывало в ней слово графоманство, Яна перестала всё же мучить и без того расстроенные нервы походами в отдел «современной российской прозы»; прекратила она и изучение интернет-порталов, и сосредоточилась полностью на собственных идеях, текстах, в которых пыталась эти идеи воплотить, и на чтении классической литературы. Кроме того она вспомнила и несправедливо забытую ею вечную истину, заключающуюся в том, что время смоет всю грязь, что в конечном счёте останется только золото. Всё просеется через время, и навсегда сохранится лишь то, что действительно важно. И когда Яна вспомнила это, её неуверенность, раздражённость и отчаяние постепенно сменились силой, вдохновением и любовью.

Спустя полгода у Яны, по-прежнему не считавшей нужным обсуждать это с кем-либо, накопилось внушительное количество очерков о факультете и рассказов, несвязанных с ним.

Однажды ночью, когда Яна ложилась спать, внезапно ей в голову пришла фантастическая, как показалось на первый взгляд, — и продолжало казаться до самого последнего момента, — идея-мечта. А что, подумала Яна, если издать книгу очерков о факультете и отправить её тем, кто в ней — действующие лица, — точнее, их прототипам? Как что-то неразрывно связанное с этим, Яна тут же вспомнила о человеке, казавшемся ей на тот момент важным… Как читал бы он эту книгу… Что бы думал… Так Яна пролежала без сна долго, и её воображение рисовало причудливые картины, заставляя сердце биться сильнее, а разум верить в возможность осуществления этой мечты.

Вскоре, однако, именно мысль об издании книги стала казаться единственно важной: Яна чувствовала — их университет, факультет, люди — всё это заслуживает внимания, более того — оно будто лишь ждёт кого-то, кто сумеет это описать, отразить в тексте. И ей казалось — только художественное по-настоящему способно, становясь квинтэссенцией жизни, трансформировать реальность, вбирая в себя её всю. Биографии, мемуары и дневники никогда не сотворят того волшебства, на которое способны роман, повесть, рассказ, пьеса или стихотворение. Истина и сама жизнь — лишь в этом волшебстве. Мемуарам и дневникам никогда не стать зеркалом, в котором человек вдруг ясно сможет увидеть самую сущность жизни, самую изнанку своей души.

Тогда Яна, много времени проверявшая себя и обдумывавшая это, поняла уже однозначно и навсегда, что кроме написания, творчества и сочинения ничего ей не нравится по-настоящему, — и с этого момента всё стало только сложнее. Сама того не замечая, она вдруг обнаружила себя бегущей по замкнутому кругу, состоявшему из необходимости писать и дописывать уже начатое, потребности во вдохновении, силах и свободном времени, отсутствии и того, и другого, и третьего из-за постоянных дел в университете, курсовых, статей, экзаменов и необходимости доучиться — чтобы, во-первых, получить всё-таки образование и, во-вторых, чтобы не упустить ничего важного среди окружающей её обстановки; далее — страха из-за будущего, из-за убегающего времени и возможных неудач, и вновь потребности писать, чтобы сопротивляться этим страхам. И вновь отсутствия должного количества времени, сил и вдохновения на это. Жизнь для Яны стала измеряться днями, в которые удавалось что-нибудь написать. Это были проблески и радость, глотки свежего воздуха. Такие дни давали надежду и веру. И вновь рутина поглощала их и засасывала в своё болото.

Кроме того, Яна продолжала нередко спрашивать себя: не фантазия ли всё, не одержимость? Но тут же и отвечала: нет, не фантазия; одержимость — да, до определенной степени. Сумасшествие? А не сумасшествие ли мечтать о карьере менеджера или ночами напролёт учить наизусть уголовный кодекс? У каждого своё призвание и своя одержимость. И Яна знала, что нашла себя. И ей было страшно.