Колебания полностью

У Жени, которая любила всё чистое, аккуратное и милое, сразу возникла симпатия к нему, не вполне ясная ей самой, — в его присутствии всё казалось более радостным — ей, которая и сама не имела привычки подолгу грустить. До конца понять, что именно она чувствует, Жене не удавалось: Максим не казался эгоистичным, надменным или глупым, — и потому она знала, что не влюблена. Но необъяснимая радость, которую он излучал, делала всё вокруг таким же светлым и милым, и Женя относилась к нему вроде как к забавному котёнку, чувствуя притом, что он и сам как будто не пытается быть кем-то другим, кроме котёнка.

После обеда Максим, глядя на лицо которого, всякий бы тогда сказал: «Счастливый человек», быстро поднялся к себе в кабинет, собираясь звонить девушке-автору текста, который так удивил его с утра и успел уже сыграть некоторую важную роль в его жизни. Максим действительно сиял от нетерпения и предвкушения; он представлял, как раздастся через минуту где-то в Москве телефонный звонок и девушка — ещё пока не знакомая ни ему, ни будущему читателю, — ничего не подозревая, снимет трубку, — и тогда она услышит то, чего столько времени ждала и уже, возможно, отчаялась ждать; Максим хорошо понимал её и был в восторге от мысли, что посредником, словно транслятором радости, будет именно он. Максиму даже хотелось начать разговор с того, чтобы поблагодарить эту, пока неизвестную ему, девушку, но он подумал и решил, что ещё успеет сделать это.

Стрелки часов медленно подбирались к цифре «12», чтобы, сливаясь, вдвоём замереть на ней на короткий миг. В Москве, окончательно разогнав тьму, белоснежный декабрьский день освещал обесцвеченные улицы, людные площади, пустые парки. Снег заботливо прятал в пушистые шапки голые замерзающие ветви деревьев, опутывал нитями огромные мягкие облака, расшивая небо и стирая линию горизонта, а устав лететь с неизмеримой высоты, оставался неподвижно на московских крышах, или, достигая земли, для детей превращался в сказочные громады гор.

Яна всё так же сидела в полупустом кафе, вглядываясь в бесконечно меняющиеся красочные картины за стеклянной стеной. Теперь она всмотрелась внимательнее в одну из них, особенно яркую и светящуюся, и попросила задержаться ненадолго, пока прочие картины торопили её, толпились вокруг и старались затмить. Яна всмотрелась в каждую точку, в каждую малейшую деталь, сосредоточившись и мысленным усилием воскрешая отдельные недостающие детали и заполняя мутные бесцветные пятна.

Вот появилась над ней вдруг словно выведенная тонким аккуратным почерком надпись — название — «Пятое Октября». Вот раскрасились ярко-рыжими, жёлтыми и коричневыми цветами мокрые деревья, над которыми протянулось бледно-серое небо; вот Яна пустила на проявившуюся между деревьями дорожку разноцветных спешащих пешеходов; вздохнула и почувствовала вдруг налетевший порыв холодного сырого ветра и — конечно, вот оно! — у женщины, идущей справа от Яны, как и всегда это было, как повторялось вновь и вновь в этой картине, вывернулся и вырвался из рук синий зонтик. Вот первые капли дождя коснулись щеки Яны — это она почувствовала и вспомнила лишь теперь, а в той картине увидела только, как она почти бежит по дорожке к метро — но не спасаясь от начинающегося дождя, которого она и не замечает, а потому… Потому — вновь привычно перехватило дыхание, вновь задрожали руки — потому, что до этого, несколько минут назад, в её квартире раздался телефонный звонок…

Яна зажмурилась и слегка качнула головой, давай картине, уже давно вытесняемой другими, наконец сдвинуться в сторону, уступив место той, которая, обиженная, что о ней вспомнили лишь теперь, моментально возникла в центре, заслонив своим сиянием все прочие, окружившие её. Действительно, Яна знала, что именно к ней в первую очередь и следовало приглядеться, — но та, дождливая, с красными деревьями, со случайно запомнившейся женщиной, потерявшей зонтик, — та картина каждый раз опережала в воображении и памяти Яны все прочие. Между тем она была лишь следствием, и если бы не обиженная картина, её никогда бы и не возникло.