Оно встретило их уютным сумраком, желтоватым мягким освещением, свечками, горевшими на столах и многократно отражавшимися в стеклянных стенах. Вечер был промозглым, ветреным и холодным, темные облака неслись по небу, приближая ночь и сгущая тени, и казалось, что уже наступил ноябрь.
Расположившись в том же уголке, где сидела по прошествии двух месяцев Яна, они, ещё дожидаясь официанта, уже завели неторопливый, дружеский разговор. Максим поначалу успевал одновременно внимательно слушать Женю и думать о том, как удивительно точно сумел он днём представить себе её — освещённую мягким желтоватым светом, слегка наклонившую голову. На шее у Жени мерцал небольшой кулон из обыкновенного стекла, в гранях которого преломлялся свет, и в этом Максиму казалось что-то таинственное и имеющее особое значение; кулон гипнотизировал его взгляд, так что порой он терял нить разговора. Что-то чудилось ему там и никак не хотело облечься в слова, став ясной мыслью; Максиму вроде представлялось, что в этом кусочке сверкающего стекла каким-то непостижимым образом соединилось и собралось всё то, что он когда-либо чувствовал в женщинах, — скрытое, необъяснимое, оно переливалось холодным торжественным сиянием. Совсем замечтавшись, Максим подумал — именно таким он всегда и видел то, что называют иногда женской тайной — маленьким сверкающим камешком, осколком стекла, сияющим из полутьмы. Это пугало и завораживало его, казалось чудесным и хрупким, ускользающим, но вечно манящим за собой сквозь сумерки огоньком, и Максим хотел, но не решался последовать за ним, не зная, что станет делать, если однажды догонит этот огонек. Так и теперь — таинственный светлячок, казалось, был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, — но одновременно Максим чувствовал, будто свет долетает к нему из далёкой космической глубины, совершая путешествие в миллионы лет. Он задумался настолько, что хотел уже было протянуть руку, чтобы проверить свои догадки… Но в этот момент послышался Женин смех —
Он удивлённо взглянул на неё, будто пытаясь вспомнить, где находится. Женя, заметив, что с некоторого момента все её слова разлетались и таяли в воздухе, как весенние снежинки, не касающиеся земли, решила, что говорить у Максима может получиться лучше, чем слушать, и спросила:
— Расскажи мне о вашем факультете. Я никогда не была там, знаю только, что он находится в старом здании…
При этих словах у Максима дейтсвительно тут же глаза засверкали, как у человека, которого вдруг спросили о самом важном, о чём-то прекрасном неописуемо; так могли бы засветиться глаза у матери, если бы её спросили о недавней победе сына в музыкальном конкурсе; так у её сына загорелись бы глаза, спроси его кто-нибудь о собаке, которую ему подарили в честь победы. Всё, что было связано с филологией, вызывало у Максима слишком заметные дрожь и волнение. Он собрался с мыслями, чтобы суметь и Жене передать свои чувства, чтобы она разделила их и поняла.
— Конечно… Журналисты учатся в другом корпусе… Знаешь, жалко, что это так! Жалко, что у вас и пар никогда не бывает в Старом гуманитарном — это особенное место. Не знаю, как же передать всё это человеку, не бывавшему там, — то есть тебе, — разве что… Да, разве что у неё это получилось… — и Максим задумчиво замолчал.
— У Яны? — спросила Женя.
— Да, да, у Яны… — по-прежнему задумчиво ответил Максим: мысленно он вновь оказался внутри текста, внутри воссозданного им мира.
Женя, улыбнувшись, подсказала ему:
— Так что же ты, прочитаешь мне что-нибудь? Ведь у тебя же с собой текст?
Максим, как будто удивившись, спохватился:
— Ах, конечно… Да, да, сейчас.
Он, смеясь сам над своей рассеянностью, достал папку с текстом, и его глаза на секунду сверкнули странной, особой нежностью.
Максим вынул текст и, перелистывая его, перебирая взглядом строчки, заулыбался, вновь встречая уже знакомые ему названия глав, после которых следовало повествование — необъяснимо, поразительно, как ему казалось, точное; Максим боролся с подсознательным желанием вновь погрузиться в чтение, не произнося более ни слова. Но Женя сидела напротив и ждала — и о таком нельзя было забыть ни на секунду; и Максим, в глубине души боясь этой ответственности — защитить честь факультета, передать всю гамму чувств человеку, не имевшему о ней представления, — решил — нужно найти такой очерк, в котором описывалась бы некая деталь, не самая важная на первый взгляд, но совершенно необходимая на пёстром полотне картины. Нужно было что-то, что в небольшом эпизоде отразило бы самую сущность большого целого, в чём был бы истинный дух факультета — неуловимый, не всеми — хотя и большинством — ощущаемый. И тут Максим вспомнил — конечно, это было то самое, то, что нужно, — он зашуршал листками, путая их и перекладывая с места на место, и наконец произнёс, сверкнув на Женю смеющимся и таинственным каким-то взглядом:
— «Стул».
