Между Лизой и Лерой было всегда особенное понимание. Умение одной говорить встречало редчайшее умение другой слушать. Из-за этого всякий раз Лера неизменно оказывалась на месте того человека, который говорил с ней. Так, теперь она будто сама обнаружила в сумке книгу, а в ней — открытку, будто сама узнала, что близкий друг скрывал от неё истину, — и, пытаясь найти объяснение поступкам Яны, Лера искала этого в равной степени для себя же:
— Думаю, она не рассказывала, боясь, что ничего не получится. Я помню, что ты говорила о ней как о молчаливом, скрытном человеке. К тому же, она написала о Холмикове… Не знаю, как бы она могла рассказать тебе о таком. Но, с другой стороны, то, почему она продолжила молчать и после того, как её книгу решили издать, и почему она отправила её Холмикову, совершенно непонятно…
Но Лиза, казалось, знала ответ на оба вопроса.
— Нет, это же ясно, ясно, как белый день: всё потому, что она эгоистка. А кроме того, что ещё хуже, она считает себя особенной, выше остальных из-за того, что что-то там пишет, при этом она несколько страдает социофобией, живёт в своём собственном мире идей, и кроме них ничего не видит. И ты, и я — мы все для неё лишь персонажи, готовые удачные образы, она смотрит на нас и уже видит, как мы ляжем на бумагу словами и предложениями. Она думает, что разбирается в человеческих чувствах, она пишет о них, создаёт на бумаге, — а с живыми людьми обращается так, будто бы чувства у них вовсе отсутствуют.
Лера, хотя и попыталась сперва найти иные, оправдывающие Яну причины и обстоятельства, всё-таки не могла не признать, что Лизины слова много более убедительны. А та продолжала:
— Как мне надоели они, все эти люди, болезненные, мучающиеся фобиями, комплексами, идеями, лишающие себя счастья, ведущие какую-то одностороннюю борьбу с миром, вечно ждущие лучшего будущего — думая, что оно наступит! — а когда понимают вдруг, что не наступит, что ошиблись и не дождутся, — они не находят ничего лучше, кроме как удавиться, прострелить себе голову или выпить яд, чтобы сутки потом умирать в мучениях. Ты слышала про Успенского, который зарезался тупым перочинным ножиком в канаве? Но что ты! Ведь они оставляют после себя свои шедевры, свои страдания, непонятые и ненужные их веку, но необходимые вечности! Боже! И это тогда, когда в мире есть хорошее вино, красивые женщины, закаты, моря, океаны…
Лера, хотя и знала, что это совсем ни к чему, ответила, ей:
— Но ведь ты понимаешь, что искусство, поэзия, музыка, — всё, что ты так любишь, — никогда не возникло бы, не будь…
Лиза ожидаемо перебила её:
— Я никогда не пойму, — с жаром заговорила она, — зачем, каждый день и так сталкиваясь с различными трудностями, ещё и преувеличивать их сознательно, — например, лишать себя удовольствий, — ради иллюзорного будущего, ради
— Но ты не думала, — не решалась всё же умалчивать Лера, — что для людей, о которых мы с тобой так обобщённо говорим, именно эта жизнь — которую ты осуждаешь — и является как бы счастливой? Что «преодоление себя» в их случае — это попытаться жить, как ты, — а всё остальное — вся скрытая борьба, страхи, мечты — для них вроде как повседневная рутина?..
Лиза не прерывала её, и Лера продолжила:
— Ещё… Думаю, ты можешь быть спокойна за наш век: сейчас при всём желании у тебя не получится отыскать кого-то, кто был бы способен на все те поступки, которые ты так ненавидишь.
Лера сказала это и не стала вслух развивать свою мысль; она знала, что Лизе хотелось лишь увести разговор обратно, в сторону произошедшего с ней в тот вечер. Но мысль осталась у Леры в голове и продолжала едва слышно звучать на протяжении всего вечера, так как у неё не было времени, чтобы эту мысль обдумать и, тем самым, прогнать; мысль терпеливо кружилась и ждала; она заключалась вот в чём: не отыщешь теперь человека, живущего ради искусства и готового умереть, если оно того потребует; человека не больного навязчивой идеей собственной значимости и гениальности, а лишь такого, которого бы настоящий, очевидный талант лишал сна, поднимал с постели, возвращал с прогулки домой; такого, который, создав множество удивительных работ, оказался бы тем не менее, как и многие предшественники, не способным жить бок о бок с другими людьми; такого, который закончил бы, зарезавшись в канаве перочинным ножиком; и как бы это ни было ужасно — а всё же тот факт, что не отыщешь теперь такого человека, казался ещё ужаснее. Этот парадокс весь вечер мучил Леру и ждал разрешения, подкидывая иногда и сопутствующие вопросы: а точно ли не отыщешь? А действительно ли это так плохо? А нет ли правды в тех теориях, которые набирают популярность на Западе — о том, что человеку необязательно быть нездоровым и несчастливым, чтобы создавать работы, не лишённые таланта и даже гениальные?.. И Лера ждала ночи, когда можно было бы задуматься обо всём.
Лиза вдруг произнесла:
— Мне кажется,
Это было сказано с презрением, отвращением, с какой-то едкой уверенностью.
