Так и Максим злился — но лишь на себя, на что-то ему самому непонятное; то и дело он вынужден был сдерживать странный порыв, поднимавшийся в его душе: выхватить у водителя руль и повернуть обратно, на любую улицу, в любую сторону, противоположную той, куда они направлялись. Встреча должна была состояться ещё в конце октября — но Роман перенёс её, а Максим с тех пор неплохо научился управлять собственным лицом, на котором прежде отражалась всякая эмоция; но тем не менее Женя, глядя на Максима, то и дело замечала его мрачность, ипохондрию, необщительность даже, неизвестно чем вызванную; это сменилось — будто на секунду, обманчиво — прежней весёлостью лишь после того, как в первый раз встреча не состоялась. Однако чем ближе подбирался к ним конец ноября, тем больше напряжения и тревоги чувствовалось словно в самом воздухе, тем мрачнее и раздражительнее вновь становился Максим. Никто из них не осмеливался заговорить об этом; Женя убеждала себя, что всё только чудится ей, а Максим не давал ей почти никакого фактического повода усомниться в этом; все изменения происходили действительно лишь у него в душе, и они к тому же не могли быть объяснены настоящим; сам же он только изредка, как бы не всерьёз, обращался к памяти, пытаясь разгадать причину странного своего настроения.
Именно в этом интуитивном стремлении Максим был безусловно прав, и ему следовало бы прислушаться к приглушённому внутреннему голосу. Есть люди, живущие так, будто не замечают и половины того, что происходит с ними; они не вбирают в себя все оттенки детских и юношеских впечатлений, все сказанные в их адрес слова, они умеют жить настоящим, не связывая себя с тенями ушедших дней и почти не помня о них. У таких людей следы их прошлого тают в душе так же быстро, как и появляются, будто воздушные белые полосы, оставляемые в небесах самолётами. Прошлое же Максима, каким бы классическим примером из психологии это ни посчитали, могло сказать о нём много больше, чем он сам, даже если бы предстало сухой последовательностью фактов. Каждое его действие в настоящем обнаруживало параллель и тайную связь с далёким студенческим днём, или, ещё глубже, с большой переменой во втором классе, с прогулкой в детском саду, с любимой игрушкой. Максим весь состоял из своего прошлого, оно наполняло его, никогда не исчезая бесследно; каждое событие он умел чувствовать глубоко, и любые впечатления навечно оставались храниться в его душе, даже если он и не обращался к ним, считая забытыми.
Максим родился двадцать семь лет назад, первого марта, в Москве в обыкновенной семье; мать его работала учителем истории в школе недалеко от их дома, отец — завучем там же. Родители, оба уже немолодые, всю жизнь посвятив преподаванию, с раннего возраста воспитывали в сыне чувство ответственности, и, замечая его природную покладистость и терпеливость, без труда сумели привить ему любовь к учёбе и трудолюбие. Вспоминая собственное, ещё советское, детство и обучение в школе, родители Максима никак не могли понять, почему современные дети считают чем-то естественным и правильным выбирать, что из домашнего задания делать, а что нет; Максим вскоре и сам не мог уже представить себе, что, если заданы параграфы с первого по десятый или семь номеров по математике, два из которых — под звёздочкой, можно поступить как-то иначе, нежели чем прочитать каждую страницу и произвести все необходимые вычисления.
Строгой дисциплиной и принуждением сам он никогда это не считал. Отчасти и из-за этого большинство одноклассников поддерживало с ним дружеские отношения; половина неизменно подмигивала ему на контрольных работах, а некоторых по-настоящему привлекали его доброта и весёлость, с каждым учебным годом не уменьшавшиеся и не уступавшие место апатии или усталому раздражению. Благодаря такому своему характеру, Максиму удавалось избегать конфликтов также и с учителями, которые все любили его и замечания делали лишь изредка, если он случайно задумывался вдруг у доски и ясно выведенная на ней формула расплывалась перед ним в ассиметричное причудливое пятно.
Между тем именно в этом наиболее ярко проявлялись природные склонности Максима и те черты характера, которым суждено было стать определяющими и в дальнейших отношениях его с людьми, и в выборе специальности и жизненного пути. Многим одноклассникам Максима этот нелепый обязательный выбор казался невозможным и глупым, но только не ему самому, слышавшему тихий, но ясный шёпот — шелест всех книг, что успел он уже прочитать.
