Лера только с некоторым испугом взглянула на Лизу. Она не знала Яну лично, но отчего-то ей захотелось вдруг, чтобы Лиза ошиблась; сама же себе противореча, она надеялась, что, прочитав книгу Яны, не обнаружит там признаков, указывающих на то, что Яна —
— Ты что-нибудь скажешь ей?..
Лиза только вновь устало покачала головой. Она ещё думала о Холмикове и о жизни, которой себя лишила; вспомнив вдруг о дорожном знаке, она едва сдержала слёзы. От капризной избалованной дурочки в ней было много меньше, чем от глупого ребёнка, который думает, что он умён, но плачет, когда ему не дают конфету. Она была маленькой, беззащитной, совсем ещё юной в огромном мире возможностей, которые прежде кружили ей голову, а теперь с каждым днём казались всё более отдаляющимися, словно на её глазах поднимающимися вверх, всё выше. Никаких не существовало в мире иных проблем — не было в нём ни голодных детей, ни брошенных стариков, ни бесконечных войн, ни чьих-то смертельных болезней; в те минуты, когда Лиза испытывала страх за своё будущее или отчаяние из-за настоящего, она, даже если бы и попыталась, не смогла бы всю свою чувствительность использовать так, чтобы заметить вокруг себя ещё хотя бы что-то; и потому её страдания, кажущиеся ей невыносимыми и несправедливыми, на самом же деле были вполне выносимыми; этим-то важным умением совсем не обладала Яна, ежедневно словно чувствововавшая всю мировую скорбь, и в те минуты, когда к этому добавлялись её собственные страхи и разочарования, они лишь усиливали болезненное чувство солидарности со страданиями всего живого на Земле. Но Яна и с этим умела справляться; она слишком любила жизнь — именно за эту возможность чувствовать, за всё, что случается. Лера же, в отличие от них обеих, чаще задумывалась о мире, чем о себе. Она смотрела на Лизу и всей душой желала ей, чтобы те огромные мелочи, которые её беспокоят, рассеялись, как дым; Лера более всего хотела бы, чтобы та конфета, которая сделала бы этого ребенка счастливым, лежала у неё в кармане; она бы вытащила её оттуда и сразу же отдала — и лишь потом, вероятно, задумалась бы, правильно ли поступила; но ей и отдать было нечего, и у самой не лежало конфет в карманах — и она стала смотреть в окно на густо падающий снег, в то время как Лиза ушла в соседнюю комнату.
Погасив свет, Лера долго ещё смотрела на снег, как бы забыв об усталости, и не думала ни о чём, — но душа её в тот момент обращалась и к миру, к Богу, и к Лизиной душе, и к падающему снегу — и везде искала ответа, подтверждения смутным каким-то чувствам, которые и всегда в ней были; каким-то надеждам, догадкам, предчувствиям; и только когда снег коснулся её и шепнул, что она не ошибается, Лера отвела взгляд от незанавешенных окон и вышла из погружённой в снежный полумрак кухни.
За неделю до того на заднем сиденье такси, то и дело застревавшего в зимних московских пробках, где из машинок лепилось нечто цельное, наподобие снежного кома, сидел Максим, чья душа также стремилась отыскать ответы, но даже вопрос не могла сформулировать чётко. Женя сидела с ним рядом, отвернувшись, и смотрела в окно. Они ехали на встречу с Романом, о которой говорили в самом начале октября.
Между тем над Москвой почти уже месяц царствовал ноябрь, и снег, вторые сутки засыпающий шумный, спешащий город, словно стараясь успокоить, остановить его, безмолвно и неоспоримо свидетельствовал о скорой смене власти; зима летела над миром, и уже чувствовались на улицах Москвы её ледяное дыхание, замораживающее всё вокруг, и словно тревожное скрытое её недовольство известной заранее неудачей: замороженная и засыпанная, покрытая льдом и пронизываемая ветрами, Москва всё равно отказывалась замереть, — и её сопротивление не ослабевало ни на секунду; поднималась вся существующая в городе техника, ни свет ни заря просыпались, не обращая внимания на ледяную тьму, маленькие неизвестные никому человечки, незаметные, будто эльфы, расчищая снова и снова дорожки для тех, кому необходимо было позже пройти по ним, покинув дома, доставались из шкафов всё новые вещи, и люди в них оставались похожими на людей, таких же ярких, живых, как и летом, только несколько побледневших; это был непозволительный, невозможный парадокс, оскорбление; Москва отказывалась застыть, как делали маленькие птички в обледеневших лесах, как делали высушенные осенью травы и умершие цветы; Москва разъедала солью сугробы, в которых с готовностью и смирением перед неизбежным утопали сотни городков и деревушек; это повторялось из года в год, и зима, переставая чувствовать себя всесильной, злилась заранее.
