Колебания полностью

В мужском обществе на филфаке, замкнутом в себе и окружённом сотней девушек, дружеские чувства едва ли питаются бесчисленными хвастливыми историями о взаимодействии с этими девушками, поскольку отношения с ними у тех немногих прекрасных юношей, как называет их учебная часть, которые причудами судьбы оказываются студентами этого факультета, также несколько необычны. Одни и вовсе общаются с людьми лишь по необходимости, привыкнув стесняться всех; другие заводят с девушками, разделяющими их интересы — скажем, исторические бои, фестивали косплэя, ролевые игры — дружбу на много лет; некоторые, наоборот, ясно понимают, что их поступление — это воцарение, и потому ходят по коридорам будто с невидимыми коронами на головах, благосклонно улыбаясь направо и налево, словно ощущают каждую секунду прикосновение к своей коже розовых лепестков, которыми с двух сторон осыпают их девушки, начинающие вскоре невидимое остальным состязание, зачастую не оканчивающееся ничьей победой; наделённые свыше поэтическим даром, равным по силе лишь тому, которым обладал Пушкин, поэты нового века с первого же дня в стенах Старого гуманитарного корпуса находят музу, никому об этом не рассказывая и воспевая в своих стихах не столько её, сколько жизнь и вообще мир, но черты музы как будто проглядывают в каждой строчке сквозь цветастые описания красоты неба и света звёзд.

Максим отличался от всех; он по-прежнему не проводил с девушками много времени, хотя и не стеснялся их; они также не обращали на него внимания за исключением тех случаев, когда им требовалась помощь в чем-либо. Кроме того, Максим был слишком увлечён всем, что открылось ему при поступлении; он весь погрузился в учёбу и книги, жалея временами, что в тихой просторной библиотеке нельзя оставаться на ночь. Коридоры корпуса по вечерам казались ему особенно чарующими, почти мистическими. В большие окна мягко вливалась темнота, а горящие кое-где несломанные лампочки растворялись в ней приглушённым жёлто-зеленоватым светом. Осенью и зимой темнело рано, и Максиму нравилось это — в отличие от большинства людей; он знал, что выйдет из корпуса и его взору, как и всегда, откроется волшебная картинка сияющего Главного здания; он видел её уже сотню раз, и всё равно улыбался и не мог отвести взгляда. В окружении таких же увлечённых, влюблённых в изучение языков и литератур Максим чувствовал себя совершенно счастливым — и всё же изредка, вдруг, закрадывалось в его душу странное, сомневающееся чувство; он оставлял иногда мысленно тот привычный мир филологии, в котором жил, и видел перед собой весь остальной мир — и тогда Максиму казалось, что он бесконечно отдалился от него; ему не хотелось ни семьи, ни собственной машины, ни высокооплачиваемой работы; и в те редкие моменты Максима вдруг как бы пугало это, и появлялось забытое, оставленное в школьных стенах чувство, что он — странный, смешной, несерьёзный, что он чему-то не соответствует. Он действительно был как большой ребенок, поглощённый своими занятиями; фактически Максим осуществил то, о чём многие лишь мечтают, — он отказался взрослеть и продлевал своё детство все шесть лет в Университете; филфак много способствовал ему в этом: поступив, Максим не столкнулся неожиданно со взрослой жизнью, с необходимостью принимать тяжёлые решения, с учёбой, которая требовала бы серьёзности и ответственного отношения; предметы были ему интересны, как детям сказки, преподаватели улыбались и угощали студентов чаем; большинство сокурсников так же, как и Максим, не работало, а только училось — или делало вид, что учится; детскость и несерьёзность чувствовались, казалось, в самом воздухе, и потому те моменты, когда неприятные сомнения беспокоили его, были крайне редки.