— Кое-кто приехал вчера вечером, — кивнул Крейзел в сторону машин. — Некоторые еще спят. Другие подъедут позже. — Он взял сумку Адама и повел его по выложенной тесом дорожке под навесом, которая вела от шоссе к дому. Сам дом производил солидное впечатление: наружные стены были сложены из целых бревен, фронтон покоился на массивных, отесанных топором балках. Внизу, на озере, у пристани покачивалось несколько лодок.
— Мне нравится здесь у вас, Хэнк, — заметил Адам.
— Рад это слышать. Должен сказать, здесь совсем не плохо, хотя сам я и руки не приложил. Дом я купил уже готовый. Владелец перестарался и был вынужден продать — понадобились деньги, — Крейзел криво усмехнулся. — Да разве всем нам они не нужны?
Они остановились у одной из дверей, выходивших на крытую дорожку. За дверью оказалась обшитая полированным деревом спальня. В камине, перед которым стояла двухспальная кровать, уже были приготовлены дрова.
— Считайте, вам повезло. Дело в том, что ночью здесь может быть холодно, — сказал Крейзел. И подошел к окну. — Я выделил вам комнату с красивым видом.
— Это действительно так. — Стоя рядом с хозяином, Адам залюбовался светлыми, чистыми водами озера, поражавшего своей голубизной, переходившей у кромки песчаного пляжа в зеленоватый оттенок. Озеро Хиггинса затерялось среди лесистых холмов — последние километры дорога все время шла в гору, — и вокруг «коттеджа», да и всего озера, теснились великолепные пинии, европейские ели, бальзамник, американская лиственница, золотистые сосны и березы. Судя по открывавшемуся из окна виду, Адам догадывался, что ему досталась самая лучшая комната. Интересно почему. И кто, интересно, остальные приглашенные?
— Когда будете готовы, — сказал Крейзел, — пожалуйте в бар. Здесь и кухня есть. Но никаких твердых часов для еды не существует. Есть и пить можно круглые сутки. И вообще заниматься чем угодно. — Распахнув дверь в противоположной стене комнаты, он снова криво усмехнулся. — Здесь два выхода: эта дверь и вон та, другая. Обе закрываются на ключ. Удобно, никто не видит, когда входишь или выходишь.
— Спасибо. В случае необходимости непременно этим воспользуюсь.
Когда Крейзел ушел, Адам вынул из сумки свои вещи и вскоре вышел следом за хозяином через другую дверь. Он очутился на узкой галерее, которая шла по верху большой жилой комнаты, задуманной и оборудованной в охотничьем стиле. Ряд ступеней из скальных плит, из которых был сложен огромный камин, вел с галереи в эту комнату. Адам сошел вниз. В большой комнате никого не было, и Адам направился в ту сторону, откуда доносились голоса.
Он оказался на широкой, залитой солнцем веранде высоко над озером. Несколько человек, сбившись в кучку, о чем-то беседовали. Кто-то, заглушая остальных, раздраженно произнес:
— Ей-богу, вы в этой отрасли страдаете повышенной раздражительностью. Вы чертовски болезненно реагируете на критику и мгновенно переходите в оборону. Вы поощряете эксгибиционистов, словно они величайшие мудрецы, а не любители саморекламы, стремящиеся увидеть свое имя в газетах или на экранах телевизора. Вы только взгляните на ваши годовые общие собрания! Это же настоящий цирк! Какой-нибудь кретин, владеющий всего одной акцией, распекает в пух и прах председателя совета директоров, а тот стоит и проглатывает всю эту ерунду! Да это же все равно что послать какого-нибудь рядового избирателя в Вашингтон и с умилением слушать, как он разносит сенаторов.
— Нет, все это не так, — проговорил Адам. И хотя он не повысил голоса, разговоры вокруг умолкли. — Избиратель не имеет права выступать в сенате, а вот акционер, даже если у него всего одна акция, вправе выступить на годовом общем собрании. В этом суть нашей системы. И критики далеко не все сумасшедшие. Если мы станем так думать и не будем прислушиваться к мнению других, то окажемся отброшенными на целых пять лет назад.
— Эй! — воскликнул Бретт Дилозанто. — Эй, я рекомендую прислушаться к этой вступительной реплике и обратить внимание на того, кто приехал! — На Бретте было экзотическое одеяние в виде римской тоги пурпурных и желтых тонов, очевидно, плод собственной фантазии. Как ни странно, одеяние это было смелым и удобным. Адам, который был в свитере и брюках, сразу почувствовал, каким консерватизмом веет от его одежды.
