– Как это на тебя похоже, Алоизий! Ты так привык, что тебе все легко дается, что при первых признаках трудностей поднимаешь лапки вверх, словно капризный ребенок.
– Все, что делало меня сильным, все мои уникальные способности высосаны, как костный мозг из кости. Ничего не осталось.
– Ты ошибаешься. Сорван только внешний панцирь – то интеллектуальное супероружие, которое ты недавно приобрел. Ядро, сердцевина твоего существа остается – во всяком случае, пока. Если бы она исчезла, ты бы об этом знал, сам понимаешь. И мы бы сейчас с тобой не разговаривали.
– Что я могу сделать? Я больше не в силах бороться.
– В том-то и проблема. Ты смотришь на дело не с той стороны, смотришь как на борьбу. Забыл, чему тебя учили?
Какое-то время Пендергаст сидел, непонимающе уставившись на брата. Потом, совершенно неожиданно, до него дошло.
– Лама, – выдохнул он.
Диоген усмехнулся:
– Браво.
– Откуда… – Спецагент осекся, потом начал заново: – Откуда тебе известны такие вещи?
– Тебе они тоже известны. Но в какой-то момент ты просто перенапрягся и не смог их увидеть. А теперь иди и не греши.
Пендергаст кинул взгляд в сторону от брата, к полоскам золотого света, падающим сквозь решетчатую дверь. С легким удивлением он осознал, что боится; меньше всего на свете ему хотелось выходить наружу.
Вздохнув поглубже, Пендергаст усилием воли заставил себя толкнуть дверь.
Зияющая, неистовая чернота в очередной раз окружила его. Вновь возникла голодная, обволакивающая субстанция; вновь он почувствовал внутри себя страшную и отвратительную чужеродность, которая проталкивалась через его мысли, вторгаясь в самые сокровенные чувства. Это насилие казалось более глубоким, опустошительным и ненасытным, чем все, что он прежде мог вообразить. Пендергаст почувствовал себя абсолютно, немыслимо одиноким; каким-то образом это вышло хуже всякой боли.
Спецагент сделал глубокий вдох, призывая на помощь последние ресурсы физических и эмоциональных сил. Он знал, что у него есть только один шанс; после этого он погибнет навсегда, будет полностью поглощен.
Постаравшись как можно лучше освободить ум, Пендергаст вспомнил учение ламы о вожделении. Представил себя на поверхности озера неопределенного цвета, очень соленого и точно соответствующего температуре тела. Представил, как лежит на поверхности воды совершенно неподвижно. Затем – и это оказалось труднее всего – перестал бороться с прожорливым, алчущим добычи существом.
– Ты боишься уничтожения? – спросил он себя.
Пауза.
– Нет.
– Ты беспокоишься о том, чтобы сделаться пустотой?
Пауза.
– Нет.
– Ты желаешь от всего отказаться?
– Да.
– Отдаться этому полностью?
Теперь уже быстрее:
– Да.
– Тогда ты готов.
Тело его свела долгая судорога, затем отпустила. Всем своим существом – каждым мускулом, каждым синапсом – он ощутил, как тульпа запнулась, приостановилась, точно в сомнении. Последовал странный, неописуемый момент статического равновесия. Потом, очень медленно, чужеродная сущность ослабила хватку.
И когда это произошло, Пендергаст услышал голос брата:
– Vale, frater [50] .
На миг Диоген вновь сделался видимым. Потом, так же быстро, как и появился, образ его начал исчезать, истаивать.
– Погоди, не уходи, – окликнул его Пендергаст.
– Но я должен.
– Мне надо знать. Ты действительно умер?
Диоген не ответил.
– Почему ты сейчас это сделал? Почему мне помог?
– Я сделал это не ради тебя, а ради своего ребенка.
И, прежде чем раствориться в темноте, напоследок улыбнулся – тонко, едва различимо, загадочно.
