Я понимал, что говорю жестокие вещи и Алекс ждал от меня совсем не этого, но мне не хотелось жалеть его. В жизни не всё бывает гладко. Ему это надо понять. Я смотрел, как он вытирает слёзы и улыбается, глядя на меня.
- Спасибо тебе! Ты прав. Я знаю, что ты прав. Не знаю смогу ли воспользоваться твоим советом на все сто процентов, но очень постараюсь. И он поймёт. Хотя… Не важно. Спасибо.
Алекс отключился, а я ещё долго смотрел на погасший экран. Как легко разбираться в чужих жизнях и как трудно навести порядок в своей.
Мы с Родькой с того момента, как приходил Женька, почти не разговариваем. Между нами словно натянута струна. Она дребезжит от натуги и ждёт момента, чтобы оборваться.
В замочной скважине повернулся ключ. Родька прошёл в комнату и, не посмотрев на меня, плюхнулся в кресло.
- Устал, - прикрыл глаза и откинулся на спинку.
- Женька звонил. В понедельник мы едем к нему в Мирск. – я взял с маленького столика журнал и стал листать, чтобы хоть чем-нибудь занять руки.
- Зачем? – Родька открыл глаза и внимательно посмотрел на меня.
- Не знаю, - пожал плечами и продолжил перелистывать страницы. – Да это и не важно.
- Знаешь, - голос у Родьки был безжизненно пустой, - мне иногда кажется, что тогда семь лет назад ты должен был выбрать его, а не меня. Вы понимаете друг друга без слов. Я никогда так не умел.
- Не уметь и не хотеть – это разные вещи.
- Может быть, нам разойтись на время? - в груди всё сжалось от пронзительной боли, но я не подал и виду, лишь снова пожал плечами.
- Может…
- Ты так спокойно об этом говоришь, - Родька вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что у него побелели пальцы.
- Ты спросил, я ответил. Заметь, я не сказал, что мне без тебя будет лучше. Будет плохо, очень, но если тебе нужно побыть вдали от меня, я потерплю.
- Пойдёшь на жертву? – он рассматривал меня, как будто впервые видел.
- Именно, на жертву, я уже сказал, что мне без тебя будет плохо, но и смотреть на то, как ты мучаешь себя у меня тоже нет сил. Ты принял решение, изменить ничего нельзя. Оказался не таким благородным, как о себе думал? Не смог принять абсолютно чужого для тебя ребёнка? Ну и что с того? Люди не совершенны. Если бы было по-другому, мы бы были богами, - я захлопнул журнал. – Меня не напрягает твоё решение, но вот то, из-за чего ты его принял, заставляет нервничать.
- Прости? – он недоумённо посмотрел на меня.
- Мы вместе семь лет, а ты всё ещё во мне не уверен. Это обидно. Неужели за всё это время я так и не смог заслужить доверия с твоей стороны? - я хотел сказать это спокойно, но в голосе невольно проскользнула горечь.
- Неправда, – возмутился Родька, - я всегда верил тебе, но…
- Но… Всегда появляется но. Я говорю тебе, что люблю тебя. «Да любишь», - отвечаешь ты, - « но»… А его нет этого, но. Я просто люблю. Беда в том, что ты как то за семь лет не удосужился понять, что мне давно не четырнадцать, и я привык отвечать за свои слова, действия и поступки. Если я говорю, что люблю тебя, не надо искать в моих словах двойное дно. Посмотри на меня…- я встал с дивана и навис над Родькой, он заворожено смотрел мне в глаза. – Мне двадцать один год. Если ты заметил, то за последние семь лет я несколько прибавил в ширине плеч и в росте, правда, внешность… Но с ней уже ничего не поделать. Глаза останутся синими, ресницы кукольными, губы коралловыми, а волосы вьющимися, и от дебильных ямочек на щеках мне тоже не избавиться, - позволил себе улыбнуться, - но ты ведь во весь этот внешний антураж когда-то и влюбился.
Родька протянул руку и стащил с моих волос резинку, когда я перестал комплексовать по поводу своей внешности, то отрастил их. Теперь они у меня почти по пояс и мне нравится забирать их в высокий хвост. Освободившись от сдерживаемого фактора, волосы рассыпались по плечам, и Родька сразу запустил в них руку.
- Ты прав, - он осторожно коснулся губами уголка моих, - я боюсь. Боюсь того, что в моём сердце нет места ни для кого, кроме тебя. Ты моё дыхание, моя жизнь. И мне страшно, а вдруг ты поймёшь, что я не стою твоей любви и уйдёшь? Это как наваждение…
Я фыркнул и сел к нему на колени:
- Тогда бояться стоит мне, вдруг твоё наваждение когда-нибудь рассеется?
Родька притянул меня к себе и впился в мои губы требовательным поцелуем. Это было на грани жестокости, он сминал, терзал мои губы и я позволял ему. Но вдруг, в какой-то момент, всё изменилось, и на смену животной грубости пришла нежная и воздушная ласка. Он прошёлся языком по моей нижней губе и слегка пососал её, раздвинул мои губы языком и принялся исследовать мой рот, как будто делал это впервые. Поцелуй страстно-нежный, пьянящий, обещающий райское наслаждение. И я знал, что так и будет. Что я утону в наслаждении, которое он мне подарит. Что я буду стонать и прогибаться под его ласками и просить о большем. Просить о любви, которую только он один и может мне дать.
Глава 24
Леон.
