Двигаясь медленно, будто каждое движение причиняло ей боль, Эвелин Лавендер повесила пальто на плечики и убрала его в шкаф. Потом села на кровать и застыла в позе мнимой покорности:
– Ты даже не представляешь, как ты мне надоела, – тихо проговорила она, разрешая себе, наконец, высказать то, что чувствовала. – Я прямо видеть тебя не могу, понимаешь? И не будет никакой полиции, Энни. Так ведь? Ты никому не скажешь о том, что знаешь. Скорей уж я сама признаюсь во всём, чем ты лишишь себя удовольствия. Тебе же просто нравится меня мучить, правда? Тебе нравится мучить всех, до кого ты можешь дотянуться, но однажды это прекратится. – Эвелин мечтательно улыбнулась и пообещала: – О, как только в Сент-Леонардсе сменится руководство, тебя быстро вышвырнут! Никто не будет с тобой возиться так, как мисс Эппл. Ведь все, кроме неё, знают, какое ты на самом деле гадкое и ничтожное существо. Каково это, Энни: знать, что все тебя ненавидят, а? Каково понимать, что ни одна живая душа, кроме мисс Эппл, не заплачет, если тебя вдруг не станет?
…Целиком отдавшись жгучему желанию сполна отплатить кровопийце, Эвелин Лавендер отыскала её уязвимое место и умолкла лишь тогда, когда Энни, задыхаясь и ничего не видя от слёз, выбежала из комнаты.
Она неслась по коридору, испещрённому полосами света и тени, и со стороны была похожа на косулю в лесной чаще, спасающуюся бегством, а когда отчаянное стаккато её каблуков и жалобные всхлипывания утихли, из закутка под лестницей бесшумно вынырнул тот, кто слышал всю ссору от начала до конца. Спустя пару минут ещё один человек в соседней комнате отодвинулся от стены и неслышно убрал стакан в ящик комода.
Будучи большой любительницей подслушивать, Энни весьма удивилась бы, узнав, что её стычка с мисс Лавендер не обошлась без заинтересованных ушей. А вот сержанту Добсону из Скотланд-Ярда, который тоже любил шпионить, этим утром повезло значительно меньше.
А потом вновь налетел шквальный ветер, принялся гнуть деревья, хлопать ставнями и жалобно завывать в каминных трубах. Время зимних вьюг давно истекло, но и весеннее тепло приходило в уставший от холода город медленно, на цыпочках, предпринимая робкие кратковременные атаки и то и дело возвращаясь на прежние позиции.
Мартовское солнце – бледное, цвета молодого невызревшего сыра, – показывалось на пару часов, не более, а после небо снова затягивало облачной пеленой, и возвращался колючий ветер, с февральской обстоятельностью обшаривавший прохожих и запускающий ледяные пальцы в оконные щели.
Лондонская весна одна тысяча девятьсот тридцать шестого года выдалась затяжной, но не погодные коллизии занимали ум старшего инспектора Тревишема, а гораздо более серьёзные вопросы, требующие немедленных и, что особенно важно, изобретательных решений.
Новое назначение, которое инспектору мнилось закономерным итогом его карьерных устремлений, на поверку оказалось сущим кошмаром. Все дела, нераскрытые его предшественником за последние пять лет, подверглись пересмотру и громоздились теперь на столе унылым картонным сугробом, а не в меру ретивый сержант Добсон продолжал таскать из архива разбухшие от сырости папки, синеватые от печатей и резолюций вышестоящего начальства. На Тревишема он поглядывал с мстительным злорадством и без всякого сочувствия.
Канцелярщина в Департаменте уголовных расследований при центральном управлении Столичной полиции царила страшная. Казалось, что не присяга закону и не верность королю, не стремление к справедливости и искоренению преступлений руководили теми, кто трудился здесь на благо империи. Нет, основной движущей силой этого гигантского механизма в составе Министерства внутренних дел была Её Величество Бюрократия – в пышном одеянии из шершавой писчей бумаги, с синей квадратной печатью вместо сердца и в короне из алюминиевых капсул пневмопочты.
Ей поклонялись все обитатели здания на набережной Виктории, от мальчишки рассыльного до обладателя неприметного кабинета на последнем этаже, куда внутреннюю корреспонденцию привозили дважды в день на тележке, используя грузовой лифт.
