«Чёрт возьми, никогда не задумывался о таких вещах,» — усмехнулся про себя Стас. — «Понятно, что тут демократия выросла и заколосилась. Само собой, настоящими правами пользовались только старинные роды — старожилы. И всё-таки! Уже в четырнадцатом веке гражданское общество и гражданское сознание. Кто в первую очередь? Ремесленники, торговцы, позже — промышленники. А в Москве даже в начале двадцатого века торговое сословие не находило общественного признания, торгово-промышленное сообщество только начало складываться. Оно, правда, заявило о себе и, если бы не большевистский переворот… Кстати, вовсе не металлурги и оружейники, а ткацкие мануфактуры лежали в основе промышленности Москвы.»
Он отвлёкся, но следующий вопрос снова заставил его прислушаться.
— Город стал постепенно городом деловых людей, торговцев — это я знаю. И в первую очередь расцвело ткацкое дело. Как Вы считаете, это ткачи создали богатство Аугсбурга? — прогудел бородатый солидный дядя в круглых очках.
«Забавно, и здесь соль земли — ткачи. Не успеешь чёрта помянуть, а он тут как тут.»
— Ткачество, несомненно, было важнейшим делом тогда, но наравне с ним, а может и впереди находились наши золотых и серебряных дел мастера! Во многих музеях мира Вы и сегодня найдёте их работы на почётных местах, — с гордостью ответил профессор.
— Но это, наверно, больше для внутреннего потребления. Ткани можно производить и продавать повсюду, даже и заграницей. А золотые и серебряные изделия? Их ведь на поток не поставишь, — усомнилась моложавая монахиня в серо-белой одежде.
— Вы ошибаетесь, и я это с удовольствием вам покажу. Не забудьте, что Германии в нашем теперешнем пониманием просто ещё не существовало. Поэтому, к примеру, Пруссия для тогдашнего Аугсбурга — это другая страна. И её королю Фридриху Вильгельму Первому только в 1736 году было поставлено аугсбургского серебра на сумасшедшую сумму в 605165 гульденов. Его покупали дворы Вены и Варшавы, Дрездена, Берлина, Копенгагена и Санкт-Петербурга. Подумайте, в 1755 году в городе была уже двести сорок одна мастерская независимых золотых и серебряных дел мастеров!
«Аугсбургское серебро! Ну я осёл,» — пробормотал Небылицын. — «Знаток, называется! В оружейной палате в Кремле — я же помню прекрасно. Но сам этим не занимался, про город совсем ничего не знал. Вот и читал бездумно «аугсбургское» как прилагательное».
Лектор, между тем, сказав несколько вежливых слов напоследок, поблагодарил всех за внимание и попрощался. Слушатели задвигались, вставая с мест, поднялся шум, а Стас энергично стал пробираться к кафедре между рядов.
— Господин профессор, — обратился он, слегка запыхавшись, к высокому шатену Фуксу — бородатому очкарику лет на пять старше себя. — Разрешите представиться: доктор искусствоведения Станислав Небылицын. Я здесь в командировке. У меня возник очень серьёзный вопрос…
Глава 43
В маленьком самолёте было тесно и душно. В его крошечный салон набилось целых двадцать пять пассажиров. Кирилл, Петя и Лиза разместились кое-как среди прочих. Далеко внизу проплывали леса, заплатки полей и ртутные змеи уже вскрывшихся рек. Редкие здесь посёлки можно было узнать по правильным линиям улиц и коробкам домов, отбрасывающим тёмные тени. Самолёт летел над сплошной пеленой облаков, похожей на белую сахарную вату. А когда он пошёл на посадку и прорвал облака, оказалось, что внизу уже сгущаются сумерки. На поверхности тундры кружилась позёмка. Поэтому выйдя из самолёта — этого допотопного сизого голубочка времён последней войны, Бисер искренне подивился, что они не проскочили аэродром.
Вокруг стояла зима. Позёмку поднимал уже лёгонький ветерок. При сильном ветре начиналась пурга. Лиза и Петя вытряхнулись наружу с рюкзаками, и все трое направились по лётному полю к бревенчатому крашеному дому с незамысловатой неоновой надписью «Приполярное». В это время тяжёлая, обитая войлоком дверь хлопнула, и на пороге появился крупный мужчина в коричневой меховой куртке. Он замахал руками и побежал им навстречу.
— Здорово, братцы, с прибытием! Кирилл Игнатьевич, познакомьте, пожалуйста.
У него была обросшая бородой физиономия и густые пшеничные брови, а ореховые круглые глаза лучились дружелюбием.
— Меня зовут Тимофей. Я орнитолог. Я тут две недели кукую. Поехали, переночуем в посёлке — оленеводы нас приютят. А завтра — в тундру. Идёт?
При слове «орнитолог» Лизины глаза засияли. Она с энтузиазмом потрясла внушительную ручищу, протянутую ей.
— Здравствуйте, я Лиза, мне папа много о вас рассказывал. Вы побудете
с нами? У вас, наверняка очень много работы, но если бы Вы
разрешили, то я
— Смотри, как она сразу налетела! Даже поздороваться не даст! Лиза у меня долго колебалась — биофак или медицинский. Но я вижу, старая любовь не ржавеет. Ладно, ну здравствуй! — хлопнул Тимофея по плечу Кирилл. — А это Петя, я тебе говорил, — добавил он, обнимая за плечи Рыжего, ревниво косящегося на орнитолога. Тот, впрочем, ничего не замечал и продолжал улыбаться.
