— Я ж говорю, Ким парень обстоятельный. Он тогда записал День и число, а сейчас запросил кассету. Говорит узнал, но не сразу. Говорит, старый и жалкий… — голос у Кати прервался и задрожал. Она судорожно вздохнула, и справившись с собой, закончила. — Кира, мы договорилась с Кимом. Скажи, когда ты сможешь. Мы трое встретимся вместе. Ты ему покажешь считалку, ну и он нам, отдаст.
Глава 20
— Здравствуй, Полюшка, как хорошо, что ты уже дома, а я устал, изжарился, и…
— И изнервничался, — продолжила худенькая живая жена Оскара Исаевича, нежно целуя его в щёку и помогая освободиться от портфеля и потёртого длинного тубуса для чертежей.
— Ты ведь всё с собой таскаешь, как черепашка. К компьютерам совсем не привык. А этот твой толстый сом…
Старый Брук весело посмотрел на свою лучшую половину и значительно заметил:
— Мамочка, ты совсем не разбираешься в пресноводной фауне. Он — Карп, а вовсе не сом. Что толстый это верно, но ведь и я тоже толстый!
— Ишь, раскритиковал! Ты, папочка, не толстый, а круглый. А я, как настоящая Душечка… Какая фауна? Ты у меня не ихтиолог, а искусствовед! И, значит, я что путать не должна? Коринфский ордер с дорическим! Скань с филигранью! Огранку розой и кабошон, гобелены с пропилеями… Мне надо помнить, что «зефир» — не только десерт, но обработка фарфора! А сом или карп…
— Эк тебя занесло! Однако, Душечка, это интересная мысль. И что же, по-твоему, обсуждала Душечка, если бы она на твоём месте была? Чего б от неё ожидал Антон Павлович?
— Антон Павлович, думаю я, ожидал бы обеда. Есть хочешь?
— Попозже, мамочка. Так через часок.
— Знаешь что, иди-ка душ прими и давай на балконе сядем. Я квасу с изюмом и лимонными корочками приготовила, как ты любишь. Передохнёшь, остынешь и всё мне расскажешь.
Оскар Исаевич проследовал в ванную и, с облегчением смывая с себя городскую пыль и пот, подумал, что. если этот самый толстый сом Карп получит свои игрушки, можно будет из хрущёвской двухкомнатной халупы перебраться в пристойную квартиру. А эту продать — благо место хорошее, проспект Вернадского всё-таки. И наконец помочь детям — дочке Наташе и сыну Мите, чтобы они не ютились как родители всю жизнь по углам, не ждали до старости своего кабинета, отдельной спальни и нормальной детской для внуков.
На балконе с пылающей геранью на небольшом столике, застеленной весёлой клеёнкой в белых с желтым ромашках, уже стояли симпатичные обливные керамические синие кружки и такой же кувшин с квасом. Рядом на расписном голубом блюде Полина Матвеевна насыпала горкой свежевымытую черешню с рынка. Она приготовилась внимательно слушать, и её благоверный, отпивая по глоточку ледяной квас, начал рассказ.
— Поля, я сегодня у заказчика дома был в Загорянке.
— У него дача там? Загорянку я знаю, это по Северной.
— Нет, нет. Настоящий дом. Трёхэтажный такой. Причём, без глупостей — павлинов нет, башенок с витражами. Но понимаешь, я как вошёл — Брук сделал паузу и выжидательно посмотрел на заинтересованную его многозначительным видом жену.
— Оскар, это нечестно. Я тебя оставлю без сладкого! — засмеялась она, подыгрывая мужу.
— Видишь, я как-никак, музейщик. И там, ей богу, настоящий музей: павловская карельская берёза, гобелены, красное дерево благороднейших пропорций, севрский фарфор, серебряные и бронзовые канделябры, драгоценное бюро мастерской Рентгена с черепаховыми инкрустациями, гамбсовские стулья с фарфоровыми медальонами, — на одном дыхании поведал Оскар Исаевич. — А потом он повёл меня в гараж. И в гараже-е-е! Вот скажи, ты теперь чего ожидаешь? — толстячок хитро изогнул бровь.
— Я думаю, там оказалось пятнадцать-двадцать машин.
— А марки?
— Мерседес, Вольво, Тойота?
В ответ на каждое следующее предположение Брук лукаво качал головой.
— Порше, Шевроле? Я иссякла. Постой, Роллс-ройс, наконец?
— Холодно, холодно! Попробуй ещё.
— Ох, тогда трактор с сенокосилкой. Не мучай, я же любопытная.
— Слева по борту сначала ЗИС — длинный лакированный такой, ещё с ручкой, чтобы заводить спереди. На приборной доске аж шесть циферблатов. Внутри сиденья откидные. А на капоте серебряный литой флажок. Затем раритет «М — 1». Его — или лучше её? — ещё «Эмкой» называли. Рядом «Победа» светло-кофейного цвета, первый «Москвичок», представляешь? Помнишь «Победу»?
— Конечно, помню, — кивнула Полина. — Тогда говорили, что отличная была машина. Только наши зачем-то лицензию полякам продали, и она там «Варшавой» стала, а из Союза исчезла.
— У Карпа, кроме того, «Испано-сюиза» стояла и «Додж», но меня больше наши задели. А вообще, никелированные фары и радиаторы, запасные колёса в футлярах, подножки, шторки на окнах, это же прелесть что такое!
— Удивительно! — Полина отправила в рот сразу несколько ягод. — Но в музей интересно ходить, а вот жить в нём всё время…
