— А я спать хочу, чего привязались? Я собаку свою искал, замёрз без неё, её сосед, наверно, гулять забрал, а тут Вы почему-то. Вы вообще до сих пор не сказали, из какого Вы перелеска. — Он извлёк откуда-то сзади начатую банку пива, сделал большой глоток и снова потерял нить. — Да чего с вами предками говорить? Нотации слушать? Никто ни хрена не знает, не понимает, не сечёт. Ну вот ты!
Он хамел на глазах.
— Что тут у меня на стенке висит? Картина Репина «Не ждали»? Он махнул рукой в сторону широкой стены, увешанной плакатами с изображёнными на них монохромными плоскостями, наплывами лиц и обрывками английских текстов.
— Сам бор-машину за соло принял, ему что ударник — что дрель всё едино, а туда же, о жизни!
Кирилл быстро поднял с полу наушники с болтавшейся на тесёмках белой плиткой.
— Включи «iPod» (ай-под), — скомандовал он, но тут же передумал. — Нет, лучше я.
В ушах Бисера зазвучала электронная музыка с повторяющимся рисунком. Такая слоистая, с каждым следующим периодом обрастающая новыми вариациями, и вместе с тем какая-то лунная громкая, холодная. Так, это «Westbam»», — констатировал он.
Кирилл нарочно не обращал внимания на «рыжего телка», как мысленно окрестил этого типа. Взглянув на дисплей и крутнув колёсико, он добавил.
— Теперь пошел «Infected», потом «Mushroom».
— И что? Что тут понимать? А уж любить или не любить. Дело вкуса. — Петька, слегка подавленный неожиданной эрудицией «предка», почему-то снова взъярился. — Ишь чего захотели? Вкус, его воспитывать надо! А я кто такой? Я безотцовщина, а ещё лучше бастард! Тоже клёвое слово, — наливаясь пьяной злостью, бормотал парень. — Вот и мать моя, она хоть мораль не читает, а про отца не говори-и-и-т! Не говори-и-ит, хоть ты тресни. И о-о-очччень занята всю дорогу. Ну очччень!
Бисер, с неприязнью глядевший на Петькину отёкшую физию, на его жалкую фигуру с наметившимся уже пузом, услышав эти последние слова, побледнел и шагнул вперёд. Хорошо тренированный и поджарый, он был на добрых полголовы ниже высокого рыжего архаровца. Тем не менее он легко поднял парня за лямки затрещавшего комбинезона и хорошенько встряхнул как нашкодившего кутёнка.
— Слушай, ты, молодой бегемот! Побаловались и хватит. Кончай Ваньку валять. Катя для тебя с этой минуты и навсегда будет не «мать» а «мама»! Пить и курить всякую дрянь бросишь прямо сейчас! Квартиру отдраишь как палубу завтра, и не за деньги, а сам! Быстро в душ и поменяй тряпки, начинается отделка щенка под капитана!
Кирилл ещё раз для острастки тряхнул Петьку так, что у того застучали зубы, и отчеканил:
— Ты — понял — меня — или — ударить — тебя?
Рыжий, потерявший былую наглость, слегка протрезвел, с трудом принял вертикальное положение и послушно направился в ванную, затравленно озираясь и причитая:
— Как ударить? Вот принесло на мою голову — бандит какой-то. За что ударить? Что я вам сделал?
— Да ты невежда, браток, — усмехнулся «бандит», — «Мастера и Маргариту», даже не читал. Это цитата.
Пока в ванной шумела вода, Бисер наскоро набрасывал план компании. Подопечный сопел, тихонько повизгивал, стонал, чертыхался и экзекутор в конце концов под эту музыку слегка оттаял.
— Петя, ты завтракал? — крикнул он, перекрывая шум воды.
— Вчера… Нет, позавчера точно сосиски ел, — донеслось до него из ванны.
— Ну вылезай. Сейчас на воздухе где-нибудь перекусим. Давай выходи. Я Петек не ем. Я больше как-то по шашлыкам.
Шпингалет звякнул и «рыжий телок» материализовался на пороге, смущённо хлопая длинными густыми ресницами. На нём была белая с синим майка с вполне пристойными голубыми джинсами. Спутанные рыжие кудри, старательно расчёсанные и приглаженные вместе с курносым носом делали его похожим на пастушка, а серые глаза смотрели с непонятным воодушевлением.
— Кирилл Игнатьевич! — начал он.
— Смотри ты, имя запомнил! Я думал, ты пьян вдребадан, или ещё похуже… Обкурился до одури, — поднял брови его собеседник.
— Я и был в этот — вдребадан! А просто я знаю. Я если раз человека увижу, то навсегда.
— Петя, побойся бога, ты чего это, голубь? Я тебя совсем тихонько тряхнул. Что ты там знаешь и почему?
— Кирилл Игнатьевич, Вы только скажите, Вы Стеклярус? Я Вас у мамы на фотографии видел, на выпускной и раньше ещё. Только Вы тогда чёрный были. Ну а глаза.
— Глаза не поседели? — подначил его Бисер.
— Вот Вы смеётесь, а я когда маленький был, любил мамины альбомы рассматривать. Мама всегда на работе, а бабушка лампу зажжёт.
— Зелёную?
— Ну да, а откуда. Ох, верно! Так бабушка Лера мне всех всегда показывала: «это, говорит, мама.» А я: «Такая маленькая» — «А вот уже побольше!» Ну и всех ваших других: и тётю Лиду, и дядю Диму, и тётю Сашу. Вы часто рядом с мамой стояли. Так Буся — это моя бабушка Лера, — он залился радостным смехом, и недавно противная моська сделалась вдруг совсем беззащитной, Буся говорит: «это Кира.» А я давай смеяться, вот как сейчас. Это же мальчик, Буся. Мальчиков нельзя — Кирой. Ну а она. — мальчишка как-то постепенно увял.
— Верно, разъяснила, что Кира это просто Кирилл? — серьёзно спросил взрослый.
— Кирилл Стеклярус, — сказал «телок».
