Это же было на тебя желание! Я страшно разозлилась и возмущенно посмотрела Гере в глаза, а он не отвел взгляда, как обычно, а собрал все силы и стал глядеть на меня прямо.
«Ха! — как будто говорил он. — Я могу смотреть! И столько, сколько пожелаю!»
«Ха! — в свою очередь еле сдержала я улыбку. — Это именно то, что нужно! Смотри мне в глаза!»
Сколько времени перед зеркалом я создавала разных выражений, разных эмоций! И теперь имела возможность показать их все?!
Я даже еще не вошла в раж, еще не смогла убрать улыбку, которая предательски все больше расползалась, как Гера уже не выдержал, резко встал и ушел. Я хохотала.
Всё же его реакция была не ясна. Почему он изначально пришел злой? Почему после того, как мы спокойно провели день вместе, на следующий он готов был убить меня? Решила спросить прямо. Улучила момент, взяла его за руку и повела к заливу.
— Я не понимаю тебя, — призналась, ожидая, что это смягчит Геру, но он, немного подумав, небрежно бросил:
— Строй догадки.
От неожиданности я уставилась на горизонт и замерла: «Разве можно бить, если выставлен белый флаг? Я только и делаю, что строю догадки!»
Гера, казалось, наслаждался победой, поэтому добавил, будто совершая контрольный выстрел:
— Думай, как хочешь, — затем развернулся, небрежно оперся спиной о перила, посмотрел куда-то поверх деревьев, изображая, что есть дела гораздо важнее, чем торчание тут со мной…
Я ждала подступающую к горлу ярость, злость, но почему-то только спокойно подумала. Нет. Первая фраза круче.
Потом убрала руки с перил и пошла, ощущая какое-то ватное спокойствие. Гера тоже, но, конечно, в другую сторону. Почему я не могла сказать, хотя бы самой себе, что он последняя сволочь и все кончено?
Воспоминания крутились, перекидываясь с начала в конец, из конца в начало, от эпизода к эпизоду в полном хаосе и неразберихе, навязывая мне странные мысли и чувства. Но во всем этом было столько энергии, которая каждый раз заставляла меня подниматься с дивана, включать музыку и… танцевать, погружаясь в какой-то совершенно иной мир.
Гера продолжал сниться, может, не каждый день, но всё ещё… насыщенно, ярко и образно. Один раз видела, как почему-то сильно тянуло к нему, но я была с Костиком. В комнате, отделенной от Геры лишь прозрачным стеклом, с Костиком мы целовались и кувыркались на диване, но при этом я продолжала видеть, как Гера ждет меня, сидит, немного ссутулившись. Потом к нему подошел Грин:
— Не жди, — сказал Грин. — Она никогда не вернется.
В конце апреля — итоговые экзамены в ШОДе. С девчонками я снова ехала в город, но каждый раз, когда там появлялась, то думала об одном и том же: почему в 15 лет, в январе, мне казалось, что это последний раз, а вон их сколько… приездов…
На вокзале нас встречал не только Костик, но ещё почему-то Громов с Никитой. Что делал там Громов (Никита, конечно же, с ним), оставалось для меня загадкой, с нами не было даже Грина. Но, самое интересное, это каким-то образом тоже переплеталось с моей давней мечтой: остановка, до которой провожает Саша, и Громов с каким-то другом меня встречает.
Костик подстригся. Это здорово меня расстроило, больше не было той замечательной золотистой челки с пробором посредине, я старалась не подавать виду, но Костик, чувствуя напряжение, спросил:
— Я сменил прическу. Тебе нравится?
— Нравится, — ответила я.
Я знала, что высоких баллов не наберу и вряд ли поступлю туда, куда все стремились, но так же знала, что не наберет их и Гера. Почему-то казалось, что он не умней меня. Кстати, положительных чувств он снова не вызвал, когда видела его на общих собраниях. Это еще больше расширило пропасть внутри меня, ибо реальность полностью не соответствовала тем странным представлениям и снам, которые нападали на меня в одиночестве.
— Сначала сказали твою фамилию, а потом мою! — заметил и сообщил радостно мне Костик, когда объявляли результаты по математике.
— О, это знак свыше! — прокомментировала Дашка, а я же только улыбнулась, ощущая, что внутри, помимо пропасти, начинает разрастаться еще и какой-то блок, который не дает мне вообще что-либо чувствовать.
В общежитии у девчонок собиралось много друзей. Как и в лагере, было много смеха и веселья, но я не могла принять в этом участия, блок внутри меня сковывал все движения и даже, кажется, выражение лица.
Я не могла доверять своим чувствам, каждый раз они оказывались ложными, но чему могла доверять?
Мы фотографировались общей кучей, сзади кто-то встал. Не оборачиваясь, я вдруг ощутила, что этот человек испытывает ко мне очень сильные чувства, я могла бы назвать их «любовью», если бы терпела это слово. В каком-то напряжении, в задержанном дыхании, в чем-то неуловимом любовь читалось наверняка. Но… являлась ли она правдой? Может, мое воображение? Как только затвор щелкнул, я отошла от человека, не зная, был ли это тот мальчик, с которым танцевала в лагере, или кто-то еще. Я теряла почву под ногами.
