Почти каждую ночь видела сны, в основном Геру, иногда Громова и всех понемногу. Нравилось и смотреть сны, и записывать. Они окрашивали день более тонкими, чувственными красками по сравнению с тем, когда снов не было. Жизнь моя шла обычно, и в ней ничего не происходило, только школа, уроки и элитный класс.
Самый странный сон, который запомнился, как мы летели с Герой над болотами, над верхушками деревьев. Гера держал меня в объятиях, и так мы летели, просто, без каких-либо приспособлений. Кажется, мы направлялись обратно, в лагерь, где уже никого не было, кроме осени и поникших деревьев. Но так как Гера обнимал меня со спины, я не всегда была уверена, что это он. Иногда казалось, что Саша.
Я даже начала пересматривать «Титаник». Оказалось, что Гера походил на жениха Роуз, а Саша, конечно, на Ди Каприо. Бросила. Кто-кто, а уж Саша-то точно с тонущего корабля бы меня не спас! Да и я — не Роуз! Хотя, ведь и она! Горе-то какое — любовь умерла! А ведь пережила! Пережила! Да еще вон сколько после него-то!!!
В тот день на дискотеке Гера все же пригласил меня на танец, после которого мы пошли на залив. Стояли там молча рядом, смотрели на горизонт, на маяк. Я понимала, что нам необходимо начать общаться, но как это сделать и что сказать? Когда по радио включили песню, которую Гера посвящал мне на дискотеке, решила зацепиться за нее.
— Я когда-то ревела, когда ее слушала, — сказала вслух и тут же поняла, это не то.
Никогда не ревела. Да и слово-то какое? Ревела! Я даже не плакала! Употребила такой глагол, чтобы Гере стало понятней! Ведь легче начинать общение с иронии к своему прошлому. Он бы спросил «Почему?», или «С чего у тебя возникло столько негативных эмоций?», или еще, на что можно ответить, но Гера промолчал. Да так, что я почувствовала себя дурой. Не только дурой, но еще и безмозглой идиоткой, которая именно «ревет» над глупыми песнями и выдумывает несуществующие чувства.
— Ну, ты настоящий Водолей, — тогда решила исправить положение, имея в виду, что он непонятный, нелогичный, и все то, что было написано в гороскопе по моему знаку.
— Хм, — усмехнулся Гера. — И ты веришь в подобную чушь?
Сколько высокомерия!
— Да нет, — почувствовала себя бессильной и постаралась поскорее разубедить Геру, что ни в какие в гороскопы не верю. Но стыд еще сильнее навалился на мое сознание, теперь я была не только ревущей над глупыми песнями дурой, но и дурой, верящей в гороскопы.
Во что бы я ни верила, что бы ни чувствовала, — всё являлось глупостью, но самое отвратительное, что одна часть меня с этим соглашалась, как всегда соглашалась с дядей Сашей. Как только приезжала к ним в гости, одного его присутствия хватало, чтобы начать испытывать стыд за чтение художественной литературы, стихи и олимпиады по-русскому. «То, в чем нет логики и финансовой выгоды, — то является бесполезным!» Дядя Саша никогда не произносил этого вслух, но я его всегда прекрасно слышала. Я не была уверена, что Гера делал что-то полезное, но вид у него был именно такой. Он отрицал духовность, тонкие чувства, разговоры по душам, любовь, единство, отбрасывая всё это за ненадобностью.
Гера через какое-то время начал о чем-то болтать. Я не особо слушала, стараясь осмыслить свои чувства.
— М-м-м… ты, наверное, очень умный… — отвечала ему.
— Да, у меня очень большой мозг.
— Очень-очень?
— Литров двести.
— М-м-м…
— Ты хоть знаешь, что такое двести литров? — Гера грубо усмехнулся, я очнулась и подумала, что да, не знаю, не имею ни малейшего представления.
— Это целая бочка! — произнес он надменно, будто точно говорил с дурой, не знающей даже элементарного.
Дальше мы только молчали. Я смотрела на красный маяк, который то загорался, то гас.
Зачем тогда мы здесь стоим? Зачем смотрим на горизонт? Это же бесполезно и бессмысленно?
Когда-то хотела, чтобы Гера признался в любви вслух, словами, но теперь понимала, что он этого уже не сделает, отчего пыталась вспомнить Ахматову, стихотворение, которое мне нравилось:
