— Ничего не понимаю! — простонала она и пинком ноги отшвырнула от себя листок. Вскочила, пнула одну тетрадь, потом другую, и те отлетели в разные стороны, оскорблено шелестя страницами. С яростью взглянула на лежащий на полу зеркальный прямоугольник, но тут же развернулась, услышав долетающее из столовой пиликанье своего сотового. Выскочила из гостиной и едва успела подхватить едущий к краю стола телефон. Взглянула на дисплей и зло ощерилась. Стас. Ты очень вовремя, милый братец! Тебе приснился страшный сон? Сейчас тебе станет еще страшнее!
— Да? — сказала Кира медовым голосом. В трубке что-то зашуршало, потом где-то далеко тихо сказали:
— Кира? Это дядя Ваня… Ты меня слышишь?
— Да, — она крепче сжала телефон. — Почему ты…
— Вызови такси и приезжай в больницу. У Стаса был инсульт. Он в коме.
— Как это могло случиться? — глухо спросила она, прикрывая за собой дверь палаты. Иван Анатольевич, казавшийся сейчас совсем маленьким и сморщенным дряхлым старичком, тускло посмотрел сквозь нее, потом перевел взгляд на узкую щелку между дверью и косяком.
— Андрея Леонидовича сейчас нет, можешь зайти и поговорить с дежурным врачом, но я тебе и так скажу. У него были проблемы с мозговым кровообращением, ему давали сосудорасширяющие… ты же знаешь… — он провел ладонью по лицу, словно сметал невидимую паутину. — Ему нужен был покой — абсолютный… а он… мало того, что не спал с вечера, так еще и час назад с кровати вскочил… заявил, что ему нужно домой… что он тебе звонит, а ты не подходишь… что у тебя что-то случилось… Стас и без того все время дергался постоянно из-за всего, что было… Говорил же я — нельзя было ему телефон оставлять… Где ты была, Кира?
— Дома, — Кира потерла висок, — но телефон не звонил ни разу… Возможно, он не туда попал…
Или я не слышала, потому что была очень занята, потому что кое-что нашла, и кое-что увидела, и меня увидели тоже…
— Возможно… Я тоже не смог дозвониться на городской, — дядя вздохнул. — Он два шага только до двери сделал… и свалился, как подстреленный… Вот и все.
Она съехала спиной по стене и, сидя на корточках, посмотрела на него снизу вверх.
— И что они говорят? Что будет дальше?
Голова Ивана Анатольевича легко качнулась из стороны в сторону.
— Они… практически ничего не говорят. Надо ждать… организм молодой…
— Они даже не говорят, выживет ли он?
— Нет.
— Что требуется от нас кроме денег?
— Много денег, — дядя невесело усмехнулся. — И терпение.
Кира поднялась и положила ладонь на ручку двери.
— Езжай домой. Я побуду с ним…
— Там есть свободная кровать… я уже договорился… правда там пока только матрас и одеяло… — заторопился он. — Утром придет Аня… принесет, что нужно, посидит, а ты сможешь поехать домой. Потом… будем что-то думать, — дядя Ваня неожиданно перешел на заговорщический шепот. — В любом случае, должен быть кто-то из своих постоянно, а потом может Андрей Леонидович кого порекомендует… из своих, а то местным нянечкам я совсем не доверяю — только и делают, что целый день курят в своей каморке — плати им, не плати!.. Кстати… на вот, — он вытащил из кармана рубашки начатую пачку „Честерфилда“ и протянул ей, — здесь-то сейчас нигде не достанешь… Только много не кури… и вообще бросала бы ты это дело.
Кира взяла сигареты, потом качнулась вперед и крепко обхватила Ивана Анатольевича за шею. Он обнял ее, потом чуть отодвинул, крепко держа за плечи.
— Кира, Кира… — его голос дрожал. — У нас ведь с Аней здесь… никого нет, кроме вас… Пожалуйста…
Она кивнула, повернулась и открыла дверь в палату. Тихонько вошла, слыша за спиной удаляющиеся, шаркающие шаги. Придвинула ближе к кровати дряхлый стульчик и села, неотрывно глядя на лицо брата. Оно казалось чужим, неживым, словно Стаса выкрали, пока ее не было, а вместо него в постель положили куклу. Почти зажившие за неделю ссадины снова выступили на коже неровными темными полосками. Зубы тускло поблескивали между разошедшимися обветренными губами. Прибор, регистрирующий сердечную деятельность, попискивал тихо, но назойливо — тонкий звук, постепенно начинающий ввинчиваться в мозг, и ей хотелось треснуть по прибору кулаком. Кира смотрела на Стаса и искала в себе хотя бы крошки той злости, которую чувствовала к нему за секунду до звонка дяди, но ничего не находила. Может, злость вернулась бы, если б он открыл глаза. Но его ресницы, похожие на длинные полоски сажи, неподвижно и аккуратно лежали на щеках, и чем дольше Кира смотрела на них, тем больше ей казалось, что они так и останутся лежать, будто эти глаза никогда и не умели открываться.
