Верно правду говорят, что мы, женщины, бездонны для жалости, и она убивает все, даже сильнейшую ненависть и даже если эта ненависть справедлива… Ты лгал мне от начала и до конца, ты, возможно, причастен к исчезновению моей лучшей подруги, возможно когда-нибудь ты стал бы причастен и к моему исчезновению — а, Стас?.. Пятнадцать минут назад мне почти хотелось убить тебя, почему же теперь мне больше всего на свете хочется, чтобы ты открыл глаза, чтобы ты жил… почему так?.. почему, несмотря ни на что, сейчас я тебя люблю?.. Я не знаю, чего ты добивался… но тогда ночью ты не побоялся выйти на улицу… и ты свернул… я совершенно запуталась в тебе, Стас, но сейчас все это не важно — сейчас просто открой глаза… мне довольно и этого…
Достав лунный календарь, она разложила вокруг себя бабкины тетради, распухшие от множества закладок и старательно выписывала на лист бумаги фамилии и время, то и дело нервно глядя на часы. Было уже десять вечера — не слишком поздно для многих — для тех, кто не спал когда-то в этот лунный день, и их тени сновали по стенам — безмолвная серая какофония, в которой Кира пока ничего не понимала. Она откладывала все новые и новые фотографии и профили из черной бумаги. Волосы лезли ей в лицо, и Кира то и дело раздраженно отбрасывала их назад, но они снова ссыпались с плеч, и ее глаза блестели сквозь них фанатичным блеском. Она кусала губы, и то и дело нажимала на ручку так, что та прорывала бумагу. Кира торопилась. Время уйдет, и все придется делать заново.
Наконец, составив график на ближайшие два часа, она отбросила ручку, устало потерла затылок и хмуро уставилась на письмо Ларионовой, адресованное любимому внуку. Собственно, это было не письмо, а лишь отрывок — один листок, в котором Вера Леонидовна большей частью выспрашивала, как у Стаса дела, чем он сейчас занимается и давала разнообразные жизненные советы. И только потом шло нужное, почти сразу же обрывавшееся:
„Итак, еще раз повторяю главное, что тебе понадобится для твоих наблюдений и поисков. Иногда, если зажжешь огонь, можно не увидеть ни одной, иногда приходят сразу несколько, иногда множество их, в свой день и час, но ты можешь вызвать любую, если покажешь тени ее тень, — отпущенных в положенное время, а присоединенных — в любое, какое пожелаешь. Ты не представляешь, как увлекательно…“
Увлекательно — не то слово, но как можно показать тени ее тень? Что за белиберда? Хотя…
Кира взглянула на черные бумажные лица, потом на стену. Собственную тень отделять от прочих было просто — с помощью самой себя… но ведь и для прочих нужны люди — каждый для своей тени, который встанет между огнями и стеной и… А что, если этим стенам вовсе не нужны живые люди? Что если им просто достаточно…
Она сверилась с составленным расписанием, взглянула на часы, выбрала нужный профиль и встала, подхватив с пола один из канделябров. Подошла к стене, где мельтешили тени, почти вплотную, подняла канделябр, а между ним и стеной поместила бумагу, удерживая ее так, чтобы она не колебалась в воздухе, но и обоев не касалась, и на стену легла слегка размытая черная тень, словно от отрубленной головы, которую держала за волосы рука убийцы.
Несколько секунд ничего не происходило, потом покачивающийся теневой профиль медленно, словно во сне, поплыл в сторону, а тень ее руки осталась на месте, и теперь казалось, что пальцы держат что-то невидимое. Тень головы застыла посередине стены, подрагивая и раскачиваясь, потом растеклась в разные стороны, на мгновение комнату словно захлестнуло густой черной волной, которая почти сразу же схлынула, слизнув все прочие тени. Остался лишь сидящий в кресле человек, который курил и попивал что-то из кружки, а чуть поодаль от него высокая женщина с замотанной полотенцем головой несла к дивану брыкающегося ребенка, вероятно, собираясь уложить его спать. На ходу она отвесила чаду беззвучный шлепок, и Кира, вздрогнув, обмахнула комнату взглядом, с кривой усмешкой глянула на свою тень, сиротливо стоящую посередине стены с вытянутыми руками и прежним подобием отрубленной головы в одной из них, опустилась на колени, со стуком поставив канделябр на пол, отбросила ненужный уже профиль, подтянула листок с расписанием и зашелестела страницами бабкиной тетради. Да, все совпадает! 22.00 — 22.15 — Глушковы в гостиной, муж в кресле, мать укладывает дочь в постель. 22.20 — 22.25 — жена на кухне. 22.23 — 22.35 — муж в ванной. 22.40 — 23.10 — муж и жена в спальне. А дальше, вероятно, спокойный сон, который Вера Леонидовна не сочла нужным отмечать, ввиду неинтересности наблюдения за ним.
— Работает! — восторженно прошептала Кира, наблюдая за тем, как женщина выходит из гостиной — идет на кухню, в соответствии с графиком, и профиль у нее именно тот, какой на фотографии и вырезан из бумаги. — Елки, работает! Ну, бабка Вера… ну и извращенка же ты была!
