В голове не прекращала крутиться мысль о том, что я скажу, подойдя сейчас к матери. Ведь, если она забыла всех и вся, то даже не признает меня. Собственного сына. Я приведу ее домой и буду жить с человеком, который совершенно не испытывает ко мне никаких чувств. Это будет очень странно. Ну да ладно. Главное, что она будет в безопасности. А специалисты, способные вывести ее из состояния гипноза найдутся. Уверен, что Германн поможет отыскать такого.
Наконец загорелся желтый. Не дожидаясь зеленого, я сорвался с места и в считанные секунды оказался на лестнице, ведущей к собору.
Это был высокий подъем. На вскидку ступеней семдесят или чуть больше. Справа и слева на всем протяжении сидят попрошайки и ждут, когда им подадут милостыню. Я уже вижу ее. Маму. Она никуда не делась. Дождалась.
Поднимаюсь. Медленно. Все еще думаю о том, с чего начну, когда сейчас подойду к ней. Что сказать в первую очередь?
Здравствуйте, вы моя мама… Нет. Добрый день. Меня зовут Костя. Вы не помните, но я ваш сын… Или может быть…
В этот момент вспышка черного дыма прямо передо мной, заставляет остановиться. Погрузившись в мысли, я не слышал, как вокруг собирается стая ворон.
— Не надо! — останавливает меня знакомая цыганка и кладет руку мне на грудь.
Пытаясь не выпустить мать из виду и постоянно выглядывая из-за Флорики я хмурюсь в недоумении.
— Ты следишь за мной? — спрашиваю я и даже не смотрю на цыганку.
— Глупый мальчишка! — она наклоняется и хватает меня за плечи. Трясет. Хочет, чтобы я посмотрел на нее. — Нельзя! Я же сказала, что она сама найдет тебя, когда придет время.
Какой-то криминальный авторитет в малиновом пиджаке спускается по лестнице и подает матери купюру. Кажется рублей пятьдесят. Та кивает, даже не поднимая головы.
— Почему… — я только открыл рот, но не успел задать вопрос.
Мужик, подавший моей матери, хватает Флорику за руку, заставляет ее выпрямиться и отпихивает в сторону.
— Отстань от пацана, мразь! — огрызается он. — Иди, пацан. Поговори с Богом.
Затем снова переводит взгляд на цыганку.
— Увижу тебя здесь еще раз, увезу в лес, — огрызается он. — Оттуда не возвращаются.
Цыганка тут же исчезает в дыму и вороны разлетаются в разные стороны, недовольно разнося свои вопли по округе.
— Совсем обнаглели, — блатной поправляет золотой браслет на запястье.
Его передергивает от холода. Добавляет:
— Иди к Богу, пацан. Только ему можно верить. И не останавливайся никогда, когда подобные этой цыганке будут доставать тебя.
Затем бандюга обходит меня, спускается к подножию холма, садится в мерседес и уезжает.
Но я не тороплюсь подниматься выше. Смотрю на небеса в поисках черных птиц. Небо затянуто серыми облаками, но там нет ворон. Только ласточки, которые сегодня все утро летают очень низко.
— Флорика! — произношу я вслух, в надежде, что цыганка услышит и вернется.
Оглядываюсь. Никого. Лишь бомж, сидящий ближе остальных, поднимает голову и в немой просьбе протягивает стакан. Кидаю ему сдачу от кондуктора. Монеты с глухим звуком ударяются о пластик.
Ну вот. И что теперь делать? Флорика явно не хочет отвечать на мой вопрос. Именно поэтому не возвращается. Думает, что и без нее я сделаю правильный выбор?
Я смотрю на свою мать — женщину, скрючившуюся на одной из ступеней, в захудалом пальто и шалью на голове. Она поправляет газету под собой и ежится. Беспрестанно вытирает нос, которым хлюпает, как каждый из попрошаек вокруг.
Начинаю подниматься. Может цыганка вернется, когда поймет, что я не послушал ее?
Шаг за шагом. Медленно переставляю ноги по лестнице и никак не могу выкинуть из головы мысль о том, почему мне нельзя подойти к собственной матери? Почему нельзя просто помочь ей? Замерзшей и несчастной. Может быть я могу отвезти ее домой, накормить, оставить там, но не говорить кто она и что я ее сын? Черт… Все это полный бред!
Я останавливаюсь напротив матери. Она поднимает голову и смотрит мне в глаза. Кажется морщин на ее лице стало еще больше за то время, что мы не виделись. Ее руки, держащие кулек из газеты, сильно трясутся. От холода. В первый раз в жизни я точно знаю, что не от похмелья. Ей сейчас очень плохо. Это видно по грустным и уставшим голубым глазам. Они уже не светят так ярко, как раньше.
Я еле сдерживаюсь, чтобы не опуститься на колени и не наброситься на нее с объятиями. Я хочу обнять ее так крепко, чтобы она наконец согрелась. Чтобы поняла, что не одна в этом мире. Но слова Флорики навязчиво крутятся в голове и останавливают.
— Подайте, ради Христа, — произносит мама.
Глаза начинает щипать. Я еле сдерживаю слезы. Карканье ворон заставляет меня повернуть голову налево. Там, на самом верху, стоит Флорика. Безмолвно смотрит. Не двигается. Не мотает головой. Не жестикулирует. Просто наблюдает.
Я снова поворачиваю голову к матери. Засовываю руку во внутренний карман пальто. Достаю оттуда десять тысяч, которые брал с собой к татуировщику. Кладу их в кулек.
— Позаботьтесь о себе, — произношу я и тут же начинаю подниматься выше. Ко входу в собор. Чтобы она не успела увидеть моего лица.
— Спасибо, сынок! Спасибо! — кричит она мне вслед.
