— Невольница — вы? — удивился Дроздов. — Как-то не похоже.
Нина печально усмехнулась:
— А вы представьте: глухой деревянный городишко, зимой сугробы, летом жара, грязь непролазная… Отца убили японцы, мать сутками стирает чужое… Тоска, безысходность… Оставалась придуманная жизнь: французские романы, гимназический драмкружок, королева Марго… Ночами плакала, ждала принца… Подруги смеялись, а я верила: придет!.. Увидела его — упало сердце: он!.. И словно в омут головой с обрыва…
Нина замолчала, вся в прошлом. Словно наяву, военный духовой оркестр играл вальс, в мерцающем свете елочных свечей влюбленно кружились юнкера с гимназистками, таинственно скользили по стенам причудливые тени, пахло духами, нагретым воском, хвоей — пахло счастьем. Господи, да было ли это когда-нибудь?.. Из раздумья ее вывел голос Дроздова.
— Вы были тогда девочкой, — осторожно сказал он.
Нина вздрогнула, очнулась.
— Я и сейчас люблю его, словно встретила вчера… — по-прежнему глядя в пространство, будто всматриваясь в одно ей видимое, сказала она. — Это мой крест… Пошлет на смерть — пойду как на праздник… — Она вдруг грустно улыбнулась. — Мы, бабы, во все века могли жить только любовью, а вам ее одной всегда мало…
Глаза ее были отсутствующими. Дроздов смотрел на нее с сочувствием и молчал. Да и что мог он сказать ей?
В лесу было сыро и пасмурно. Накрапывал дождь. Остроносый аккуратно погасил папиросу о ствол сосны, бережно сунул окурок в карман. Рядом с ним на берегу глухого таежного ручья стояли корнет Кадыров и есаул Мещеряков. Они ждали, пока догорит испещренный бисерными буковками листочек бумаги, который держал за краешек есаул. Когда бумага испепелилась, Мещеряков тщательно стряхнул пепел с ладони, вернул Остроносому подаренный ему на базаре Алмазовым спичечный коробок и спросил:
— На словах он ничего не передавал?
Остроносый связник отрицательно покачал головой.
— Неужели повезло? — задумчиво спросил есаул Кадырова.
Азиат улыбнулся, не разжимая рта. Только уголки его губ загнулись кверху.
Древние напольные часы знаменитой фирмы «Павел Буре», загадочным путем попавшие из какого-то барского особняка в полутемный коридор воскресенской гостиницы, натужно прохрипели семь раз. Хмурая костлявая баба, до глаз укутавшись пуховым платком, с помощью ялового сапога истово раздувала меченный множеством медалей пузатый двухведерный самовар. Кто-то из постояльцев, с размаху больно грохнувшись в полумраке о зловеще загудевшее оцинкованное корыто, поминал вслух его владельцев с многочисленной родней по восходящей линии. Тягуче и заунывно заплакал пробудившийся младенец. Во дворе радостно заржала отдохнувшая лошадь. Начинался новый день.
Юркий конопатый мальчонка, высунув от усердия язык, расставлял у номеров разнообразнейшую обувь. Возле одной из дверей он со стуком поставил две пары начищенных до блеска хромовых командирских сапог. Полуодетый Дроздов, услышав стук, приоткрыл дверь, забрал из коридора сапоги и оглянулся — владелец второй пары спал на диване, укрывшись с головой шинелью.
Дроздов надел сапоги. Стараясь не шуметь, подошел К окну. До отказа накачал стоящий на подоконнике примус, поджег зажигалкой горелку, поставил на огонь закопченный медный кофейник. Проделав все эти привычные операции, подошел к приткнувшемуся в углу мраморному умывальнику, скинул рубаху, стал умываться. Зеркало, врезанное в стойку умывальника, отчетливо отражало длинный багровый шрам на левой стороне его загорелой груди.
— Доброе утро, — раздался за спиной Дроздова голос Важина.
Быстро повернувшись к Важину правым боком, Дроздов ловко натянул рубашку, обернулся, кивнул на пустые бутылки в углу комнаты, болезненно поморщился:
— Не очень-то доброе. Как после новоселья голова?
— Пока на плечах, — ухмыльнулся Важин, надевая сапоги.
— Слышал ночью скандал в коридоре? — спросил Дроздов.
— Не слыхал, — сказал Важин. — Однако пару раз просыпался, со спины на бочок ваше превосходительство переворачивал.
— Неужели храпел? — удивился Дроздов. — Вот не замечал за собой. Извини.
— Не существенно, — снова ухмыльнулся Важин. — Храп — он от образованности и чинов независимый.
— Верно, — рассмеялся Дроздов. — Генералы всегда храпят сильнее своих денщиков.
— Это вы точно подметили, — насмешливо согласился Важин.
— Чего ты вдруг на «вы» пошел? — удивился Дроздов.
— Так это я с Дроздовым на «ты» был, — ровно сказал Важин. — А с вами считаю неудобным. Я вам не ровня, господин Овчинников.
Овчинников вздрогнул, побледнел, зверем зыркнул по лицу Важина, кинулся к своей постели, рывком сунул руку под подушку.
— Не извольте беспокоиться, браунинг ваш у меня, — Важин ехидно улыбнулся и похлопал себя по карману галифе. — А то не ровен час… Мужчина вы решительный, наслышаны.
Овчинников опустился на кровать, обессиленно привалился спиной к стене, в изнеможении закрыл глаза.
