— Рубашечку вы, ваше высокоблагородие, зря надеть торопились, шрамик я еще ночью разглядел, — издевательски-небрежно проговорил Важин. — Теперь ясно, почему фотографироваться не захотели на базаре. Только ведь от знающего человека все равно не укроетесь, господин Овчинников.
Овчинников не реагировал. Он сидел словно неживой. Глаза по-прежнему были закрыты, лицо сразу осунулось, помертвело.
— То-то, гляжу: пробор, поклон, манеры — ох, нет, не пролетарские, — продолжал ерничать Важин. — И на базаре к бельишку шелковому потянуло. Естество, можно сказать, взыграло. Тем более продавала-то офицерская вдова, родная душа.
Овчинников не шевелился и не открывал глаз. Настороженно кося на него взглядом и держась так, чтобы не оказаться к нему спиной, Важин неторопливо подошел к столу, оглядел остатки немудреного пиршества, подцепил вилкой толстый ломоть мяса, стал с аппетитом есть.
— И дорого вам за меня заплатят ваши друзья-чекисты? — подняв веки, с бессильной ненавистью спросил Овчинников.
Важин явно не торопился отвечать. Он дожевал и проглотил мясо, отправил следом за ним пышный соленый груздь, отложил вилку, неспешно измерил Овчинникова холодным оценивающим взглядом.
— За вас?.. — Важин, сделав паузу, утвердительно кивнул. — Дорого, господин Овчинников. Очень дорого. Не сомневайтесь. Сами изволили видеть, какая у них из-за вас суматоха поднялась. Камчатов, можно сказать, ночей не спит. Очень уж, видно, повидаться с вами охота.
Овчинников через силу улыбнулся. В лице его не было ни кровинки. А Важин, неожиданно став серьезным, сказал примирительно:
— Зря расстроились. У меня совсем другие друзья, господин Овчинников. И другие враги. Те же, что у вас.
Он не сводил испытующего взгляда с Овчинникова. Изумленный Овчинников смотрел на Важина во все глаза.
— И мы дадим вам возможность снова служить России, — выдержав паузу, не без торжественности произнес Важин.
Овчинников выпрямился на постели, хрипло спросил:
— Почему я должен вам верить?
— Я мог бы давно свистнуть чекистам, — пожал плечами Важин. — Вы у них свои девять граммов да-а-авно заработали.
— А если вы, прежде чем шлепнуть, хотите вывернуть меня наизнанку? — уже спокойнее спросил Овчинников. — Другу это легче, чем врагу.
— Мы ни о чем вас не собираемся спрашивать, — покачал головой Важин. — С нас довольно и того, что для красных вы — Дроздов.
Овчинников, просветлев лицом, поднялся на ноги, взял со спинки стула френч, надел его, застегнулся, сухо спросил:
— Что от меня требуется?
— Это вам скажет тот, кто отдает приказы, — Важин вытянул из кармана галифе разряженный браунинг и обойму к нему, передал то и другое Овчинникову. — Я эти приказы только выполняю, господин капитан. И докладываю об исполнении.
Важин подошел к подоконнику, по-хозяйски погасил примус, снял с него кофейник с давно закипевшим кофе, разлил кофе в чашки. Одну чашку, словно закрепляя новые отношения, протянул Овчинникову. Тот взял, кивком поблагодарил. Важин утвердил в растопыренных коротких пальцах блюдце, налил в него кофе и стал шумно прихлебывать. Наблюдавший за ним с откровенным отвращением Овчинников презрительно усмехнулся:
— Еще одно потрясение: кофе лакают с блюдца.
Важин от неожиданности поперхнулся:
— Разве нельзя?
— Можно. — Овчинников поморщился и небрежно махнул рукой. — Вам, Важин, все можно… Когда я встречусь с главным?
— Сегодня вечером. — Важин допил кофе, отставил блюдце. — Слушайте внимательно и запоминайте…
Горели свечи на трюмо в гримуборной. Шумела за окнами осенняя непогода. Овчинников наблюдал, как Алмазов, стоя на коленях, с «театральным» подвыванием взывал к Нине:
— Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он сделал вид, будто выхватывает пистолет. — Прощайте!
Нина кинулась к Алмазову:
— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!
Но Алмазов уже приставил к виску согнутый указательный палец правой руки, крикнул «бом!» и грузно повалился к ногам Нины. Неподвижная Нина скорбно стояла над ним. Алмазов попытался встать, но схватился за поясницу, застонал.
— Радикулит проклятый, — пробормотал он смущенно.
Нина и Овчинников кинулись к Алмазову и, бережно подхватив его под руки, помогли подняться. Алмазов перевел дух, спросил Овчинникова:
— Сможете?
— Попытаюсь, — скромно ответил Овчинников, опустился перед Ниной на колени и, старательно копируя Алмазова, с тем же завыванием произнес: — Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла!
— Прощайте, — подсказал Алмазов.
— Что? — не понял Овчинников.
— Ну, «прощайте» он еще говорит, — объяснил Алмазов.
— Хорошо, прощайте, — равнодушно согласился Овчинников и встал с коленей. — Только падать я пока не буду. Извините.
— Падайте, не падайте… — Алмазов махнул рукой и вздохнул.
— Моцарта вы играете лучше, — Нина рассмеялась.
— Ладно, сойдет, — великодушно объявил Алмазов. — Главное — спектакль спасен. А текст — еще пара репетиций, и все будет в ажуре. Благодарю вас. Свободны.
