– Именно в этот период я забеременела. Когда стало известно, что у нас будет дочь, Габриель сказал, что хотел бы назвать ее Изабеллой, потому что это означает «верная Богу». Я помню, как он стоял недалеко отсюда на склоне и, глядя на оставленный селем страшный след в милю шириной и тридцать миль длиной, говорил, что в этом аду кто-то просто обязан остаться верным Богу, потому что иначе «все теряет смысл». На самом деле это Габриель был полностью предан Богу, потому что, несмотря ни на что, продолжал исполнять свой долг перед людьми. Он работал по двадцать четыре часа в сутки, порой вовсе обходясь без сна, если кому-то требовалась его помощь. Думаю, что эта бешеная работа и подорвала его силы. Габриель подхватил вирус, который поразил сердечные оболочки. Его организм уже не мог сопротивляться болезни, и через полгода мы его похоронили… – Тут она слегка пожала плечами. – Это была всего лишь еще одна смерть в море других смертей, но я чувствовала себя так, словно это мое сердце остановилось. Я продолжала жить только ради Изабеллы, которая росла в моем чреве. И только ради дочери я в очередной раз попыталась восстановить то, что осталось от отцовского предприятия. Я пошла в банк и взяла еще один кредит – фактически под честное слово или, точнее, под папино доброе имя, потому что, кроме клочка земли, у нас не осталось ничего, что можно было бы заложить. Эти деньги я потратила на финансирование того, что когда-то было ядром, основой отцовской компании «Синко Падрес». Я имею в виду плантацию… Я старалась относиться к работникам так же, как относился бы к ним папа, но мне, к сожалению, не хватало его деловой хватки. Когда я подписывала договор с банком, то была в таком отчаянии, что не прочла примечание, сделанное мелким шрифтом внизу страницы. Это меня и сгубило. Банк вскоре перешел к новому владельцу, который… – Тут Лина подняла палец, предваряя цитату «…счел необходимым потребовать досрочного погашения кредита». Когда мне позвонили из банка, чтобы сообщить эту новость, мне пришлось трижды их переспрашивать. Я и представить себе не могла, что кто-то потребует досрочной выплаты кредита в полном объеме, но оказалось, что все в рамках закона… – Она вздохнула. – Последовал арест собственности за неуплату долга, затем все права перешли к новому владельцу. Все было проделано очень быстро, и уже через три недели мы спустились в долину, в очередной раз потеряв все, и на сей раз – в буквальном смысле. Даже не представляю, что бы со мной было, если бы не Пауло… Он – исключительный человек и был очень добр ко мне… и к Изабелле.
Больше всего на свете мне хотелось провалиться сквозь землю, но я только кивнул.
– Потерять отцовский участок на горе́ было очень тяжело, – продолжала Лина, – но с тех пор прошло десять лет, и теперь мне иногда кажется, что все это было не со мной.
– Почему ты осталась? Почему не переехала? – спросил я. – На новом месте можно было бы начать новую жизнь, и…
Она усмехнулась:
– Я не могла. Я люблю этих людей, и без них мне было бы еще более одиноко. Правда, после того, как я лишилась отцовской плантации, моя любовь к ним изменилась. Она не стала меньше, нет, просто теперь я люблю их иначе… – Она показала на небольшое возвышение на зеленеющем горном плато, которое когда-то принадлежало ее отцу. – Там находится колодец, который выкопал мой отец. Я тогда была совсем маленькой, меньше, чем Изабелла. Папа спускался вниз на глубину почти трехсот футов, где он работал при свете маленькой керосиновой лампы. Через каждые несколько минут он отправлял на поверхность ведро с землей, и это ведро висело у него над головой все время, пока вытягивали. Только представь, до какой степени нужно было доверять человеку, который держал в руках веревку, ведь если бы ведро сорвалось… Впрочем, я сейчас не об этом. Отец проводил на дне по многу часов, раз за разом наполняя ведро землей, и каждый раз, когда оно оказывалось наверху, я должна была отнести его в сад и высыпать. Когда я возвращалась к колодцу, Пауло уже доставал для меня новое ведро, и так снова и снова. К обеду я обычно очень уставала, к тому же мне было попросту скучно таскать пятигаллонное ведро. Мне хотелось играть с подругами или заниматься чем-нибудь более интересным, но как раз тогда, когда я готова была удрать, отец писал мне на клочке бумаги несколько слов, а Пауло с очередным ведром поднимал эту записку.
– Что же говорилось в записке?
